Дом пах рыбой, солью и табаком, как и всякий дом рыбака. Артём привёз Ксению с утренним...
Дом пах рыбой, солью и табаком, как и всякий дом рыбака. Артём привёз Ксению с утренним уловом — мокрую, зябкую, с пучком светлых волос на ветру. Она смущалась отцовской бороды, громкого голоса, а материнских цепких глаз — и вовсе боялась. Надежда Ивановна молча подала полотенце, посмотрела на лёгкий пушок над губой девушки, на её тонкую шейку и поджала губы. «Из соседнего села. Отца нет, мать одна вырастила. Усики не выщипала. Характер будет», — подумала она, но ничего не сказала. Виктор же, большой, медвежеватый, хлопнул сына по плечу и протянул Ксении ручищу: — Живи. Ничего, рыбаков бояться — на берегу сидеть. Неделя прошла в тихой настороженности. Артём уходил на воду до рассвета, и дом налипал на Ксению тоской. Она сидела у окна с кружкой чая, смотрела на Волгу, а изредка — на Виктора. Тот смолил папиросы в сарае, строгал удочки, чинил сети. Иногда подходил к ней, стесняясь, спрашивал: — Чай сладкий? — Обычный. И улыбался виновато, будто извинялся за то, что не умеет говорить с чужими людьми. Надежда замечала всё. Как дочь смотрит на свекра, как замирает её спина, когда Виктор проходит мимо. «Не к добру», — шептала она ночами в подушку. Но Артём не видел. Парень весь был в реке, в заброшенных сетях, в мыслях о горбуше. Приносил домой серебристую рыбу, смеялся, целовал Ксению в лоб, а та отвечала рассеянным кивком. В ту субботу он ушёл на рассвете: наловить горбуши к обеду. Надежда собралась в соседний райцентр — за шерстью и атласом. Виктор остался один. Прилёг на кровать в старой рубахе, пахнущей домом и рекой. Ксения, будто тень, проскользнула в комнату. Не спросила ничего. Легла рядом — на край, лицом к стене, затаив дыхание. Так их и застала Надежда: дверь из магазина была закрыта, и она повернула назад через полчаса. Стояла на пороге с сумкой в руке, смотрела на Ксению, прижавшуюся к плечу мужа, и не могла выдохнуть. — Ты что здесь делаешь? — голос был чужим, деревянным. Ксения вскочила. Лицо её побелело,губы задрожали. Виктор сел, протёр глаза — спал, не понял ничего. — Объясняй, — Надежда подошла ближе. — Я всё видела. Говори, пока я не вышвырнула тебя из дома, как щенка. И тут Ксению прорвало. Голос ломался, по щекам бежали слёзы, она задыхалась: — Папа умер, когда мне было семь. Я... я только помню его очень большого, бородатого, от него пахло табаком и рыбой. А потом мама вышла замуж. Отчим был холодный, чужой. Я всё ждала, что кто-то просто... посидит рядом так же. А я шла мимо, и Виктор Петрович чинил сеть, запахло рыбой, табаком — и я на миг подумала: «Папа дома». А потом сама не поняла, что делаю. Просто захотелось, чтобы не так было одиноко. Простите. Господи, простите. Она закрыла лицо руками. Надежда смотрела на тонкие плечи, на мокрые ресницы и молчала. В комнате пахло пылью и деревенским летом. Виктор опустил голову: — Иди, дочка. Ступай на кухню, чаю налей. Он сказал это так буднично, так спокойно, что Надежда внезапно поняла: этот человек не сделал ничего плохого. Просто стал отцом — пусть и не родным. Никто никогда не вспомнил об этом. Никто. Вечером вернулся Артём, приволок горбушу, смеялся, рассказывал, как сеть порвалась о корягу. Все пили чай с вареньем. Виктор налил Ксении вторую чашку и, проходя мимо, легко посмотрел ей в глаза: — Бери, дочка. С чаем теплее. И впервые назвал её так. Надежда промолчала. Лишь вечером, когда Ксения уснула, та подошла к спящему мужу и осторожно дотронулась до его бороды: — Ты у меня хороший. Родной. Никому не отдам. Спал Виктор, спал Артём, и только Волга шумела за окном, как живая, и бежала, бежала куда-то за небосклон.