Ира уронила кисточку в банку с водой и со вздохом посмотрела на холст. За окном маленьк...
Ира уронила кисточку в банку с водой и со вздохом посмотрела на холст. За окном маленькой съемной студии лил октябрьский дождь, превращая огни в размытое акварельное пятно. Рома, сидевший на подоконнике с ноутбуком, молча протянул ей кадмий красный в тюбике с почти оторванной этикеткой. Он знал ее краски лучше, чем свои конспекты по программированию, и всегда был ей просто другом. Проблема была в том, что вчера он поймал себя на мысли, что хочет поцеловать ее в макушку, пахнущую краской, а сегодня утром, когда она вышла на кухню в его старой футболке, его сердце пропустило удар так громко, что его услышала даже кофемашина. — Я договорился, — сказал Рома, закрывая ноутбук. — В субботу идем на «Человека-паука». Премьера. Оля тоже пойдет. Ира поморщилась: она хотела дописать небо для питерского цикла, а сестра Ромы всегда тащила их в ужасную бургерную. Оля была ураганом — там, где Ира была прозрачной акварелью, Оля была баллончиком с ядовито-розовой краской. Она искренне считала Рому своим пожизненным спасательным кругом от скуки, а его десятилетнюю дружбу с «художкой» Ирой воспринимала как досадную помеху. В субботу Оля ворвалась в их жизнь, как сквозняк, и потребовала ехать в караоке на Рубинштейна вместо душного кинозала. — Мы едем в кино, Оля, — тихо, но твердо сказала Ира, увидев в глазах Ромы сквозь зеркало заднего вида не братскую любовь, а глухую, тяжелую стену. Весь сеанс Оля сидела между ними, громко хрустела начос и комментировала графику. Когда герои на экране поцеловались, она театрально вздохнула, заявив, что в жизни так не бывает: сначала страсть, потом бытовуха, а дружба — это когда можно прийти в пижаме и пожаловаться на бывшего. Когда включили свет, Оля вызвала такси в другой район и попросила Рому проводить ее до выхода, чтобы показать водителю дорогу. Рома послушно поднялся, выглядя так, будто его ведут на расстрел. Вернувшись в опустевший зал, он прислонился к стене и глухо передал Ире слова сестры: та убеждала его, что Ира для него как сестра, и им нужно перестать ходить строем, чтобы художница наконец нашла себе кого-нибудь настоящего. Страх, что он сейчас рассмеется и назовет Олю дурой, исчез, оставив внутри звенящую пустоту. — А ты? — спросила Ира, и ее голос прозвучал слишком высоко. Рома медленно повернул голову и шагнул к ней, сократив расстояние до одного билета. — А я, — сказал он, — кажется, только что понял, почему за десять лет так ни с кем и не получилось. Искал в них твои привычки, твой дурацкий смешок, когда ты заливаешь холст водой. Олька просто привыкла, что я — удобное бесплатное такси, и не заметила, что мои уши давно повернуты в другую сторону. — В какую? — прошептала Ира. — В ту, где ты уронила кисточку, — ответил он и осторожно стер с ее щеки след от красной краски, признав, что если не поцелует ее сейчас, то следующие десять лет они так и будут подавать друг другу тюбики, как соседи по коммуналке. — Погоди, — вдруг пискнула Ира, выставив вперед ладонь. — А как же «так не бывает»? Сначала страсть, потом бытовуха? Рома тихо, счастливо рассмеялся. — Ира, мы уже прошли всю бытовуху. Ты видела меня с температурой сорок и после удаления зуба мудрости. Куда уж страстнее? Он поцеловал ее — коротко, неловко, самым настоящим в мире поцелуем, пахнущим карамельным попкорном и нерешительностью. — Пойдем домой? — спросил он. — У тебя небо не дописано. — Пойдем, — кивнула она, беря его за теплую ладонь. — Только в круглосуточный заедем. Купим нормальных сосисок. Раз уж ты теперь тоже умеешь их жарить.