Аллилуйя — 9 июня 2026 г. в 11:26:21.744
Аллилуйя Разинутая пасть метро обдает тёплым дыханием. Пройти этот путь одному: турникет, переход, эскалатор, уличный музыкант, перрон, поезд (осторожно, двери закрываются), и глаза закрываются. Выдох. Упереться затылком в стекло наперекор всем указам не прислоняться и плыть, плыть в темноту, а на каждом веке — по монете за проезд: одну — за неё, вторую — за себя. Под недельной щетиной чешется кожа. Сбрить бы, но рука не поднимается: этот волос ещё помнит её ладони и последний поцелуй в щёку (Колючий!). Побриться — значит полоснуть по тонкой ниточке, что ещё тянется к ней, туда, за тёмные воды. Сколько этих ниточек осталось? Пересчитать по пальцам: борода, мягкое фортепиано, да «её» песня в наушниках на репите. Hallelujah. А в остальном — зияющая пустота. Все связи отсекли резаком по покореженному автомобилю и похоронили в закрытом гробу (с главной аллеи шестой поворот налево и до упора). Воспоминания, как нотная грамота, которой учился когда-то давно: минор, мажор, кварта, квинта — знакомая история на забытом языке. Всё содержание забрала с собой, на тот берег, вся музыка звучит теперь там, а тебе остались только обещания: «Я всегда буду рядом. Ты веришь?» Верю, и вера твоя сильна, но, Господи, как же нужны доказательства! Запомнил её на своей кухне шириной в два с половиной шага. Гибкое пианино на маленьком обеденном столе, динамик свисает с края. Тонкие пальцы с короткими прозрачными ногтями перебирают тряпичные клавиши. Смеётся: какой нелепый инструмент. Это ты купил, чтобы руки её не мяли бестелесный воздух, пока она у тебя и рядом нет синтезатора. Вся жизнь уменьшилась до черной точки на нотном стане, а вокруг полосатая тишина. Дни летят пустыми страницами, а по ночам — холодное и разбитое аллилуя. Пойти бы следом, но кто даст гарантий, что догонишь, что найдешь. В доме Отца Небесного много комнат, поди узнай, в какой из них она? Выглядываешь со своего одиннадцатого этажа. Западное окно без штор (их сняла она). Незащищенное тканью стекло приглашает войти. Или выйти. Выйти и не оглядываться на старое кресло, в которое она сажала тебя и снова играла. «Смотри это кино, — она кивала на закат, — а я буду твоим тапёром». Её пыльно-розовая музыка спорила с оранжево-красным небом, но вскоре сдавалась и растворялась в нём. «Hallelujah, — поет она, — hallelujah». Вы качаетесь в вагоне метро (по одному наушнику каждому в ухо), и кажется, что путешествие ваше продлится вечно, но чей-то голос объявляет остановку. Ты выходишь, как выходил всегда сотни раз до этого, шаришь позади себя рукой в поисках её ладони, но ловишь пустоту. Оборачиваешься. Осторожно, двери закрываются. И её лицо в окне (ладони прижаты к стеклу) уплывает. Поезд уезжает в тёмный тоннель. Лица мелькают, на лицах — рты (говорят слова), на лицах глаза (выражают сочувствие). Кивнуть направо, кивнуть налево. Всё хорошо, спасибо, — говоришь ты, — отпуск не нужен, как-нибудь сам, как-нибудь справлюсь. Спрятаться за монитор, обнять голову наушниками и «Hallelujah». О, Господи, как же найти тот тайный аккорд, как взять ту самую ноту, чтоб ублажить слух Твой? Смилуйся — отпусти её. Мало Тебе ангелов в хоре небесном? Аллилуйя. Дорога домой чернее, чем из дома. Качается вагон, кончаются силы. Станция. Открываешь глаза. Шаг, перрон, переход, уличный музыкант и чёрно-белые клавиши под белыми ладонями из-под черных рукавов, удивительно синхронно открывается его рот с «её» песней в твоих наушниках. Что-то знакомое просится в разум, но он не может объять. «Hallelujah», — поёт незнакомый тебе человек в метро, «Аллилуйя!» — вторит голос в ушах и они сливаются в унисон. Встать рядом и закрыть глаза. Кружится голова, кружится песня. Только где — снаружи или внутри? Звук рождается не сразу, но удивительно быстро. Волнами толкает в сердце, в гортань, размыкает губы и вырывается, выливается из тебя вместе со слезами. Расстегнуть ворот и освободить звук. Пой, пой с ней и для неё! Тихая вера открывает покореженное сердце, и не нужно резаков, чтобы освободить его. «Я с