— Время терпит, — кричал отец Борис уже из сеней, откуда слышался плеск воды и отфыркив... — 23 июля 2026 г. в 17:34:59.342
— Время терпит, — кричал отец Борис уже из сеней, откуда слышался плеск воды и отфыркивания батюшки, а я — нет. В храме было холодно и грустно. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь грязные оконца и ложились на выпачканный масляными пятнами пол мутными, больными пятнами. Сырость съедала фрески. Там, где раньше сияли золотые нимбы, серели круги. Под куполом все еще висел кусок старого агитационного плаката. Пахло мышами и кошачьими метками. Отец Борис уже успел облачиться. Похозяйничал в алтаре, зажёг свечу на единственном уцелевшем подсвечнике. Ее огонёк метался отчаянно на мокром сквозняке, расплескивал брызги света, раскрашивая сырую темень тёплым золотом. Николай Иванович придвинулся ближе. — В чём покаяться хочешь? — Слеп был. Думал, глаза всем открыть, а оказался — сам слепой. Плохой человек был. Плохой. — Раз уж здесь, то, видать достоин чего-то. И не так плох. Когда отец Борис накинул на него епитрахиль, Николай Иванович хотел было увернуться, но вовремя вспомнил, что так и положено. Почувствовал на голове тёплые руки батюшки, легкие прикосновения пальцев, услышал что-то про щедроты и благодать, про прощение и отпущение, имя своё услышал, или во имя, про отца, про сына, про святого духа и аминь, аминь, аминь. Лучик света, как шаловливый ребёнок, забрался к нему под епитрахиль и обнял за коленки. Пахнуло сладким. В груди — масло топлёное. Век бы так стоять. Вылез из-под епитрахили и защурился от света, ствашим от чего-то вдруг слишком ярким. Отер глаза. Отец Борис сходил в алтарь и вынес маленькую, как лофетничек, чашу. — Причащается раб Божий Николай Честнаго и Святаго Тела и Крови Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов и в жизнь вечную… «В жизнь вечную», — одними губами повторил Николай Иванович. Ложечка коснулась языка, и по нему растеклось тепло — забытое, родное, будто из самого детства. Перед глазами встали мать с бабкой, как живые, в праздничных платках, и сизый дымок кадила под самым куполом. Будто вчера было. Вспомнил, как гудели ноги после бессонной нощной и томительной, выматывающей литургии. И как в душном покое, пропитанном воском, ладаном и потом, рождалось нетерпение. От долгого стояния оно ворочалось в груди и рвалось прочь — туда, в безбрежность грядущих дней, где ждала его собственная, ещё не прожитая вечность. — Продолжение завтра.