Отмена печали! Решила не киснуть, взять себя в руки, отредактировать и выложить пятую ч... — 23 июля 2026 г. в 17:34:59.085
Отмена печали! Решила не киснуть, взять себя в руки, отредактировать и выложить пятую часть рассказа! Часть 5. Николай На третий день своего воскресения Николай Иванович отправился в Кресотовоздвиженский храм к отцу Борису. Ехал неспешной рысью — торопиться не хотел, но и медлить было нельзя. Отца Бориса в храме не нашел, нашел в его доме. Тот в старом потрескавшемся от пота подряснике хлопотал во дворе по хозяйству. Поздоровались сухо и деловито: отец Борис высунул вперёд ладонь с нарочито растаращенными пальцами (чтобы, не дай Бог, за благословение не посчитали) и крепко потряс Николая Ивановича за теплую и размякшую руку. Потоптались молчаливо и скромно, словно молодые на первой свиданке. В глаза смотреть — сил нет. — Как жив-здоров, Николай Иваныч? — Вашими молитвами, отец Борис. — Последнее произнес тихо и с натугой. Иерей брякнул в ответ что-то удивленное и невразумительное. Потёр лоснящийся затылок. Все три года, как отец Борис, в миру — Алёхин Борис Мстиславович, — служил тут после открытия храма, обращался Николай Иванович к нему не иначе как товарищ Алёхин. — Мне тут птичка на хвосте принесла, — неуверенно начал отец Борис, — будто преставился ты на днях, а потом воскрес. Брешут? Николай Иванович не стал отвечать. Спросил только: — Ты мне это, службу для меня проведи? Отец Борис заморгал непонимающе. — Ну, как у вас там заведено? Чтобы душу мою омыть и, как младенчика, перед Богом поставить. — Так правду говорят? Николай Иванович покивал опущенной головой, как нерадивый школьник. — Вот те ра-а-аз. Вот так чУдны дела твои, Господи. Так это мне в пору у тебя душу свою мыть. Чести, видать, ты знатной удостоился, раз вернулся. — Да какая там, честь, отец Борис, — Николай Иванович с печалью махнул рукой. — Так тяжело было, будто каменюку пудовую на шею привесили и в воду кинули. Ничего кроме страха и ужаса не помню. — Голос у Николая Ивановича сорвался на детский, жалостливый. — Я-то ведь раньше как думал: вот как штепсель из розетки меня раз — и выключут. Как радио. А оно вон что... Будто сон кошмарный пожрал, и не проснуться. Рад бы, чтоб выключили, а не выключают. Страшно стало, товарищ Алёхин, ох как страшно. Жизня такой дорогой показалась, что хоть волком вой. Крутился я вертелся там, словно меня баба какая, как тряпье грязное в речке полоскает и об камни выколачивает, а потом — свет. Чудно сказать, но вот свет, как есть. Идёт ко мне. И даже больше не светит, а греет что ли. Смотрю, а там в свете — мужичок неказистый, но светлый такой. В чем одет — не скажу, не запомнил. Глаза только запомнил. Лучистые. Голубые кажись, а может и зеленые… Бороденка пшеничная, волосы на прямой пробор. — Неужто Господь наш Иисус Христос! — Да вот и не знаю даже. Тот чернявый у вас вроде. А этот нет. А может и он. Бог его знает! На том свете, может, и по другому все. Светлый он был до невозможности, и свет этот он, ну как тебе сказать, я не глазами вижу, а сердцем чую. Такая радость меня обуяла, такое счастье! Особенно после всего, что натерпелся. — Николай Иванович подавился всхлипом. — Ты, говорит, грешил много. И грех твой, то есть мой… Как же он сказал? А, вот! Грех твой в упрямстве. Вот. Так и сказал. А потом добавил: «Молились за тебя много». Говорит, молитва эта меня и спасла. Три дня тебе, говорит, чтобы покаяться и раскаяться. И всё… Дальше моргаю и открываю глаза, а надо мной небо серое полощется, голову поворачиваю — люди толпятся, за их спинами — могилки. Не сразу наших узнал, не сразу понял, где я. А как понял, так и побёг домой. Три дня. Три дня мне дали, товарищ… отец Борис. Сегодня — третий. Вот и пришел к тебе. А больше ничегось и не знаю. Отец Борис хотел было схватиться по привычке за епитрахиль, чтобы отпустить её на голову исповедующемуся, но вовремя вспомнил, что не на службе. Заволновался, закрутился на пятках. — Чего ждём, Николай Иваныч, чего ждём? Побежали, в храм побежали. У меня там, там у меня все. Все там. А тут ничего. — Не торопись, отец Борис. По моему ощущению время терпит.