Часть 6 — 25 июля 2026 г. в 08:24:36.316
Часть 6 Евдокия. Февраль, 1923 На открытой церковной паперти ждало две подводы. Худые, сонные лошади с опущенными ушами стояли, понуро склонив головы. Крупные ошмётки снега сыпались из порванного неба и снежной берестой облепляли их длинные, спутанные гривы. Игнатьев смахнул с саней снег и помог арестованной усесться. Взял под уздцы лошадь и вывел её за монастырские ворота. Некоторое время шел рядом, потом, не оборачиваясь, запрыгнул в сани и бросил через плечо, стараясь не смотреть на кутающуюся в порванную одежду женщину: — Прижмись к спине. Тишина. — Прижмись, говорю. Так теплее будет. Снова тихо. — Да не боись ты, не трону. Смотреть даже не буду. Сзади к спине слегка прислонились. — Крепче. И руками за пояс обхвати. С колокольни нас ещё видно, но мы уже достаточно далеко, чтобы разобрать, кто и как сидит. Евдокия просунула руки под его локтями и свесила их плетьми вдоль бёдер солдата. Ветер трепал её рассыпанные волосы, вперемешку со снегом бросал их в лицо мужчине. Тот крутил головой, пытаясь разглядеть дорогу сквозь эту черно-белую кутерьму. Когда въехали в лес, стало потише. Игнатьев соскочил с саней, стянул с себя шинель и бросил её в сани. — Одевайся. — Взял лошадь под уздцы и резво зашагал по дороге. — А Вы? — впервые заговорила она. — Так доберусь. Евдокия схватила шинель и спешно влезла в неё. Шинель пахнула мужским потом и человеческим теплом. Завернулась в неё потуже, обняла себя руками покрепче, подобрав под подол ноги. Через лес проезжали молча. Снег перестал и стало чуть светлее. Игнатьев вёл лошадь шагом, иногда пускал легкой рысью и бежал рядом, придерживая рукой будёновку. Евдокия несколько раз предлагала вернуть шинель, но он упрямо отказывался. Выехали в поле. — Следи за дорогой, — сказал Игнатьев, — если заметишь кого — сразу возвращай шинель. Но они никого не встретили. Так и ехали почти до самого конца: она сидя в санях, он — рядом, то бегом, то шагом. Подъезжая к селу, Игнатьев остановил лошадь. Лицо у него было бледное, нос и руки красными, глаза слезились от ветра и бега. — Ну всё, скидывай. Дальше опасно. Евдокия вылезла из шинели, придерживая на груди разорванную одежду. Игнатьев оделся. — Как Вас зовут? — тихо спросила она. — Тебе зачем? — Молиться за Вас буду. Игнатьев залез в сани, подобрал вожжи и посмотрел вперёд, где уже виделись ближайшие с окраины дома. Спускался вечер. Небо выжимало из себя последние остатки света. Откуда-то снизу выползали сумерки. Они смешиваясь со свежевыпавшим снегом, смазывая последние очертания домов. Впервые за всю эту долгую и спешную дорогу Игнатьеву стало холодно. Даже не холодно, а зябко. — Николаем меня зовут, — сказал он. — Николай Иванович Игнатьев, — добавил он и тронул лошадь навстречу сумеркам. Часть 7 Николай. Апрель, 1978 Николая Ивановича Игнатьева нашли в пасхальное утро в бане. Вымытый, выбритый до синевы, в чистой простой одежде лежал он на укрытой старой скатертью помывочной лавке, а на груди, под сложенными руками, покоилась икона. Та самая, что совсем недавно он выкорчевал из давнишнего схрона в полу. Вечером к Игнатьевым пожаловал отец Борис, и заверил, что покойный оставил распоряжение отпеть его. На третий день после долгих колебаний и изнуряющих сомнений, гроб с телом все же привезли в Крестовоздвиженский храм. Отпевал отец Борис Николая Ивановича по особому Пасхальному чину, и казалось, что лицо покойного, до того угловатое и по-казённому строгое, разглаживается, как мятый лист бумаги под тёплой заботливой рукой. Больше он не возвращался.