Долг по рождению. Рассказ
Долг по рождению. Рассказ Вера помнила себя с четырех лет. Помнила не объятиями, а запахом подгоревшей каши и звуком захлопывающейся двери в спальню матери. Елена Викторовна была женщиной красивой, уставшей от жизни и совершенно равнодушной к пухлой девочке с вечно растрепанными косичками. — Не мельтеши перед глазами, — бросала она, когда Вера прибегала показать ей рисунок из детского сада. — Испачкала весь пол. Иди мой руки и иди на балкон, воздухом подыши. На балконе было холодно, но Веру это даже устраивало. Там хотя бы никто не цыкал зубом и не вздыхал так тяжело, словно само существование дочери было для Елены Викторовны неподъемным кредитом. Любовь мать заменила правилами: ешь молча, говори шепотом, игрушки после себя убирай до идеальной пустоты линолеума. Если правила нарушались — следовало ледяное молчание, которое могло длиться днями. Для пятилетней девочки это было страшнее любого ремня. Она заискивающе заглядывала матери в глаза, пыталась обнять ее жесткие колени, но натыкалась лишь на брезгливое: — Отойди, жарко. Душная ты какая-то. Школу Вера закончила с золотой медалью назло. Назло тому, что на выпускной мать не пришла, сославшись на мигрень, а деньги на платье выдала со вздохом, будто отрывала их от сердца вместе с куском собственной плоти. — Бери. Только учти, содержать тебя я больше не буду. Хватит сидеть на моей шее. Вера поступила на бюджет, нашла первую работу курьером, потом оператором колл-центра. Она научилась выживать без тепла, выстраивая вокруг себя стену из самодостаточности. К тридцати годам у нее была своя квартира, должность главного бухгалтера в стабильной фирме и привычка засыпать в холодной постели. Личную жизнь она не строила — любой намек на близость пугал ее своей уязвимостью. А потом позвонила соседка матери. — Верочка, беда. Елена Викторовна упала, ногу сломала. Сложный перелом шейки бедра. Врачи говорят, нужен круглосуточный уход, сиделка хорошая. Пенсия у нее сама знаешь какая, кот наплакал. А одна она совсем... Ты уж приезжай, дочка же все-таки. Дочка. Это слово ударило Веру под дых, вызвав странную смесь злости и фантомной боли по тем объятиям, которых никогда не было. Елена Викторовна лежала в пропахшей лекарствами двушке, высохшая и пожелтевшая. Увидев дочь на пороге, она не улыбнулась. Ее губы дрогнули только однажды, когда взгляд упал на новую сумку Веры из натуральной кожи. — Явилась, — прохрипела мать вместо приветствия. — Думала, я тут сгнию, пока ты карьеру делаешь? Могла бы и пораньше приехать. Я тебе звонила на прошлой неделе, трубку не брала. Вера промолчала. Она привезла продукты, вызвала врача, оплатила первый месяц сиделки из своих сбережений. Через неделю мать попросила новый телефон — «старый кнопки не слушает, одиноко мне». Через две — ортопедический матрас за сорок тысяч рублей. — Ты обязана, — говорила она, глядя в потолок. — Я тебя родила. Я ночей не спала. Хотя какие там ночи, от тебя спать хотелось сутками... Вера платила. Она меняла памперсы, варила протертые супы, терпела капризы. Мать отказывалась есть дешевую еду, требовала красной рыбы и дорогих фруктов. Когда Вера робко заметила, что денег едва хватает, Елена Викторовна приподнялась на локте. Впервые за долгие годы во взгляде матери вспыхнул живой, ясный огонь — огонь хищника, загнавшего жертву в угол. — Денег не хватает? — переспросила она тихо, почти ласково. — А кто тебя просил рождаться? Надо было аборт делать, как Зинка из третьего подъезда советовала. Всю молодость мне испортила. Из-за тебя я замуж второй раз не вышла, приличного человека упустила. Мужчина пришел с цветами, а ты орать начала, горшок свой опрокинула. Он и сбежал. Так что теперь крутись. Снимай мне квартиру поприличнее, эта плесенью пахнет. И машину вызови, хочу в парк съездить, на людей посмотреть. Инвалидное кресло твое казенное стыдно людям показывать.