Сахар упал. Любовь поднялась. Рассказ
Сахар упал. Любовь поднялась. Рассказ В деревне Большие Лопухи, где главным культурным событием было обсуждение, чья коза Зорька наглее объела капусту, разразилась тихая, но кровопролитная война. Предметом раздора, как водится, стал мужик. Дед Игнат. Игнат был не просто мужиком, а стратегическим резервом. У него были золотые руки, исправный мотоцикл «Урал» с люлькой и, что самое ценное, он единственный на всю округу умел чинить спутниковые тарелки, сбитые воронами. — Мой он! — наступала на соседку баба Шура, размахивая полотенцем. — Он мне в прошлом годе насос в колодце перебирал! И калитку варил! У меня расписка его есть: «За починку калитки — три банки огурцов и бутылка кагора к Пасхе». — А мне он крышу латал! — не сдавалась баба Зина, пряча за спину скалку. — И телевизор перенастроил, чтобы «Давай поженимся» в цвете показывал! Это, по-твоему, не инвестиции в дожитие? Я ему за это мешок картохи отдала и банку сала! Дед Игнат сидел на завалинке, грыз семечки и делал вид, что он — часть пейзажа, вроде покосившегося фонарного столба. Когда боевые действия перешли в фазу метания гнилых кабачков, он просто встал, надел кепку и ушел в лес. — Уполз, аспид! — рыдала Шура. — К русалке из пруда! Я ж чувствую, он там с ней тину дегустирует! — К кикиморе болотной! — вторила Зина, вытирая глаз от кабачковой мякоти. — Сидит там, на пне, молодость свою вспоминает! На самом деле дед Игнат сидел в шалаше за три километра от деревни, жевал сухой хлеб и думал о том, что от бабкиного визга у него начинается изжога, а перспектива доживать век под бубнеж про давление пугала его больше, чем визита к стоматологу. Он твердо решил уйти в отшельники. На четвертый день его схрона в Большие Лопухи въехала старая, но ухоженная «Шкода». Из нее вышла дачница. Звали ее Валентина Петровна. На вид — бодрая, подтянутая, с короткой стрижкой «пикси», в удобных кроссовках и с хитрым блеском в глазах. Деревня замерла. Валентина Петровна не сажала картошку. Она не ругалась с соседями. Она каждое утро выходила на дорогу, надевала наушники и бодро наматывала свои десять тысяч шагов, при этом еще и руками размахивая, как ветряная мельница. А потом садилась на свою террасу с ноутбуком и стучала по клавишам. Первым не выдержал дед Игнат. На пятый день он вышел из леса. Голод взял свое. Он крался вдоль плетня, надеясь стащить у Шуры подсолнух, как вдруг увидел ее. Валентина Петровна стояла у своего забора и с азартом спорила с местным трактористом Пахомом, доказывая, что его «Беларусь» дымит не по ГОСТу. Дед Игнат замер. Он смотрел на ее сухие, без капли артрита пальцы, на то, как она уверенно тычет Пахому в нос распечатку из интернета, на ее прямую спину. В его груди что-то щелкнуло. То ли клапан на сердце, то ли сорокалетняя пружина тоски по женщине, которая не просит «дорогой, подай таблеточку от поясницы». Он вышел из кустов малины, откашлялся и, неожиданно для самого себя, сказал басом: — Дозвольте прикурить, гражданочка. Валентина Петровна обернулась. Посмотрела на деда Игната — в мху, с листиком репейника на ухе, с недельной щетиной. — Я не курю, — улыбнулась она, показывая идеально ровные зубы. — Сосуды берегу. Могу предложить эспрессо. У меня кофемашина капсульная, итальянская. Правда, капсулы закончились, но если помолоть зерна в ручной кофемолке, тоже неплохо бодрит. Дед Игнат не знал, что такое эспрессо. Он знал, что такое «ерофеич», когда Зина сковородкой машет. Он кивнул. Через десять минут он сидел на пластиковой табуретке в ее стерильной кухне и пил обжигающий черный кофе без сахара. И глаз не отводил. С этого дня деревня сошла с ума окончательно. Бабы Шура и Зина объявили временное перемирие и создали коалицию «Против городской выскочки». — Гляди, Зин, — шептала Шура, наблюдая из-за занавески. — Сидит. Ногу на ногу закинула. А Игнат ей про давление рассказывает! Романтик! Я ему тридцать лет про свое давление талдычу — он только «поменьше соли жри» бурчит, а тут на пятой минуте про атеросклероз заговорил! — Это она его окрутила, —