Думать о свекрови и побеге было некогда. Схватки учащались. В родовой царил полумрак. Т...
Думать о свекрови и побеге было некогда. Схватки учащались. В родовой царил полумрак. Только лампа светила над креслом. Светлана металась, закусывала губы до крови, чтобы не закричать. — Дыши, — повторял Артём, массируя ей поясницу. — Вдох носом, выдох ртом. Ты молодец. Но всё шло негладко. Монитор КТГ показал тревожные провалы. На пике схватки сердечко ребёнка замедлялось сильнее нормы. Артём переглянулся с Людмилой Ивановной. — Тугое обвитие, — коротко сказал он. — Пуповина тянет. — Готовлю кислород, — ответила она и мгновенно собралась. Несколько бесконечно долгих минут в родовой стояло густое напряжение. Воздух, казалось, можно было пощупать руками. — Светлана, слушай внимательно. — Голос Артёма стал жёстким. — На следующей схватке тужишься изо всех сил. Нам нужно быстрее родить головку. Поняла? Бледная, блестящая от пота, она отчаянно кивнула. — Давай. Артём работал точно до миллиметра. Людмила Ивановна подавала инструменты, не задавая вопросов. Показалась головка, и опасение подтвердилось. Пуповина дважды туго, как удавка, обвила крошечную синюю шею. Счёт шёл на секунды. Артём подцепил скользкий канатик, ослабил натяжение и перекинул через голову. — Ещё раз, Светлана, сама. Последнее усилие. Сдавленный крик — и в его руки скользнуло маленькое тёплое тельце. Две тысячи девятьсот пятьдесят граммов. На секунду в зале наступила тишина. Эту тишину акушеры ненавидят больше всего. А потом её разорвал громкий, возмущённый крик. Девочка, сморщенная, с тёмным хохолком на макушке, заявляла о своём праве на жизнь. Только теперь Артём выдохнул. У него на секунду мелко задрожали руки. Он передал ребёнка детской медсестре. — Девочка, — хрипло сообщил Светлане. — Две тысячи девятьсот пятьдесят. Маленькая, но крикливая. Всё хорошо. Светлана откинулась на подушку. По щекам текли слёзы. Потом были осмотры, взвешивания и те немногие бумаги, которые удалось заполнить. Её оставили в родовой на два часа со льдом на животе. Рядом, в подогреваемой кроватке, сопел крошечный свёрток. Артём же, стянув маску на подбородок, склонился проверить давление. Светлана, уже пришедшая в себя, цепко на него посмотрела. Её взгляд задержался на тонком белом шраме, рассекавшем левую бровь. — Седов… — Голос был слабым, но очень отчётливым. — Артём, это ты? Он замер с тонометром. Прятаться больше смысла не было. — Я. Самсонова. Он улыбнулся, и в уголках глаз собрались морщинки. — Привет. Светлана ахнула и прикрыла рот ладонью. — Господи, тот самый шрам… Ты в восьмом классе упал с каната у Виктора Палыча. Хотел показать, как десантники спускаются. Артём рассмеялся. Напряжение ночи отпускало. — Я летел знатно. Бровь рассёк потом о батарею. И помню, как ты, отличница, вместо того чтобы бежать за медсестрой, притащила мне розовый пластырь со Снупи и налепила на кровь.