В приёмном покое было суетно. На каталке, скорчившись и обхватив руками огромный живот,...
В приёмном покое было суетно. На каталке, скорчившись и обхватив руками огромный живот, лежала женщина. Старенькое коричневое пальто промокло насквозь. Шею обматывал выцветший зелёный шарф. Тёмные волосы слиплись от пота. — Что у нас? — спокойно спросил Артём. — Тридцать семь недель, схватки через пять минут. Воды целы, — ответил фельдшер. — Документов нет вообще никаких. Ни паспорта, ни полиса, ни обменной карты. В кармане три тысячи мелкими и билет на автобус до села Ключи. Судя по всему, билет она купила заранее, ещё до того, как свекровь забрала документы, — в сельской местности паспорт при посадке спрашивают не всегда. Артём наклонился к женщине. Свет лампы упал ей на лицо. — Как вы себя чувствуете? Она с трудом разлепила глаза. — Меня зовут Светлана. А остальное, пожалуйста, потом. Только не звоните никому. Никому. Она отвернулась от слепящего света. И в этом повороте головы, в крошечной родинке у виска Артём увидел что-то до боли знакомое, и память отмотала десять лет назад. Одиннадцатый «Б», класс, которым руководила его мама. Парта у окна, залитая весенним солнцем. Светлана Самсонова, тонкая, гордая, с огромными глазами, в которых всегда читался молчаливый вызов. На выпускном она станцевала первый вальс и исчезла, ни с кем не попрощавшись. Артём стоял в маске и шапочке. Открытыми оставались только глаза. Светлана его не узнала. Боль и страх застилали ей взгляд. Он подавил желание сказать: «Света, это же я, Артём Седов». Ведь сейчас перед ним была пациентка, а не одноклассница. — Хорошо, Светлана, — ровно сказал он. — Никому не звоним. Сейчас осмотрим вас, переоденем и поднимем в родовую. Вы не бойтесь, у нас все хорошие сотрудники. Пока Светлану переодевали, Артём мыл руки у раковины. За спиной послышался приглушённый разговор. Пожилой санитар Фёдорович, привалившись к каталке, что-то втолковывал практиканту Тимуру. — Мне вечером сестра-хозяйка из соседнего района звонила. Там переполох случился. Какая-то начальница обзванивает все роддома вдоль трассы на Ключи. Невестка, говорит, сбежала на последних сроках. Не в себе. С головой проблемы. Надо срочно вернуть, а то ребёнка в сугробе загубит. И приметы называла: пальто коричневое, шарф зелёный. Тимур округлил глаза и кивнул на мокрый зелёный шарф, брошенный на стуле. — Так это она, что ли, та самая? — А я почём знаю? Но звонила та женщина люто. Прокуратурой грозилась, если кто укроет. Артём слышал каждое слово. Он вытер руки бумажным полотенцем, и внутри закипело глухое раздражение. Подтверждать или опровергать он ничего не собирался. Пока пациентка сама не откроет свою историю, ему сказать нечего. Врачебная тайна не пустой звук. Точку поставила старшая акушерка Людмила Ивановна. Женщина грузная, властная, с тридцатилетним стажем. Она давно ничему не удивлялась. Подошла к санитарам бесшумно и нависла над ними, как грозовая туча. — Языки поотрываю, — негромко сказала она, и у Фёдоровича лицо побелело. — Хоть министр сюда звони. Без согласия пациентки ни слова за стены отделения не выйдет. Ясно? А ваше дело — вести каталку плавно, чтобы девчонку не растрясло. Вперёд. Санитары потупились и покатили каталку к лифту. Людмила Ивановна поймала взгляд Артёма и едва заметно кивнула. Они понимали друг друга без слов.