НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 73 — 7 июля 2026 г. в 06:09:06.053
НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 2 - 73 Начало Руднев повёл Кондрата в штабную землянку. Здесь на грубом столе лежали карты, немецкие пачки сигарет, карандаши, бинты, кусок чёрного хлеба. У стены сидел настоящий немецкий офицер — худой, седой у висков, с лицом человека, который слишком хорошо понял, что остался жив не по милости судьбы, а по необходимости чужого дела. Он поднялся. — Подполковник Шимерт, — сказал Руднев. Кондрат не протянул руки. Шимерт тоже не протянул. Они просто посмотрели друг на друга. Долго. В глазах немца не было ни смирения, ни дерзости. Только усталость и холодное понимание. Он знал, что играет роль. Знал, что от того, как он сыграет, зависит его жизнь. Возможно, и не только его. — Гауптман Карл Мирбах, — сказал Руднев. — Будет отвечать за порядок. Шимерт чуть склонил голову. — Порядок, — повторил он по-русски с заметным акцентом. — Хорошее слово. Немцы тоже любят порядок. Кондрат шагнул ближе. — Немцы много чего любят. Особенно чужую землю. В землянке стало тихо. Руднев посмотрел на Кондрата предупреждающе, но тот не отвёл глаз. Шимерт медленно сел. — Я понимаю вашу ненависть. — Не надо её понимать. Вам с ней работать. Немец сжал тонкие губы. — Я буду делать то, что должен. — Нет, — сказал Кондрат. — Вы будете делать то, что вам велят. Это разные вещи. Шимерт опустил глаза к карте. — Как скажете. Кондрат вышел из землянки первым. Вечером он снова обошёл базу. Теперь это было его делом. Посты стояли грамотно. Подступы минированы. Ложные тропы выведены к болотам. Настоящие — затёрты. Для немецкой воздушной разведки на одной поляне оставляли следы костров, на другой — заброшенную телегу, на третьей — вытоптанную землю, будто там недавно стояли люди. В землянках лежали немецкие каски, котелки, письма, карты, обрывки газет. На перевязочных местах пахло йодом, кровью и старой шерстью. “Раненые” стонали по-немецки, ругались по-немецки, просили воды по-немецки. Только Кондрат видел: у одного под бинтом слишком здоровая рука. У другого лицо было русское, хоть ты его в любую форму одень. Третий, настоящий пленный, держался уверенно, но слишком много смотрел по сторонам. Кондрат остановился у костра. Увидел человека, того самого, который отвёл глаза утром, он сидел, грея руки. Молодой, лет двадцати пяти, в немецкой шинели, но с нашим широким скуластым лицом. — Фамилия? — спросил Кондрат. Тот вскочил. — Боец особой группы Лопатин. — Почему глаза отводил? Лопатин побледнел. — Никак нет, товарищ... — Herr Hauptmann (Господин капитан) . Я спросил не “отводил ли”. Я спросил — почему. Рядом замолчали. Лопатин сглотнул. — Непривычно. Форма эта… будто грязь надел. Кондрат посмотрел на него тяжелее. — Грязь не на шинели. Грязь, если ты под ней себя потеряешь. Немец прилетит — он не на твою душу смотреть будет. Он на пуговицу посмотрит. На сапог. На то, как ты куришь, как держишь ложку, как материшься. Дрогнешь — похоронишь всех. — Понял. — Ничего ты ещё не понял. Кондрат взял с бревна немецкую ложку, повертел в пальцах, бросил ему. — С этого часа ешь только ею. Курить — как они. Спать — как они. Команду услышишь — сначала по-немецки повернись, потом думай по-русски. Через неделю проверю. Ошибёшься при агенте — сам тебя сниму с базы. Лопатин стоял вытянувшись. — Есть. — Не “есть”. Hier, Herr Hauptmann, — резко сказал Кондрат. Лопатин моргнул. Но громко повторил. -Hier, Herr Hauptmann! Кондрат удовлетворенно кивнул, пошел дальше. Радиостанция находилась в отдельной землянке, глубже всех, под старой сосной, корни которой выпирали из земли, как чёрные жилы. Туда Кондрата пустили не сразу. Руднев сам откинул маскировочную плащ-палатку, провёл его внутрь. В землянке было тепло. Лампа горела низко, жёлтым кружком. У стола сидел радист — тот самый мальчишка, которого он видел вечером, когда только приехал. Только теперь лицо у него было не мальчишеское. Оно стало каменным, напряжённым, почти мёртвым. Перед ним стоял аппарат. Провода уходили вверх, в тёмную щель. На стене висел лист с немецкими фразами, шифровальными группами, временем выход