ГОРЬКИЙ МЁД ... — 21 июля 2026 г. в 06:00:32.530
ГОРЬКИЙ МЁД — Александр Ильич… Вас маменька к себе зовёт, - Касьян тихонько постучал и, не услышав ответа, осторожно приоткрыл дверь. Александр не сразу поднял голову. Он сидел за столом, склонившись над бумагой. Свет осеннего утра был бледен и ровен; он ложился на листы, на тонкие пальцы юноши, на тёмные, кудрявые волосы. В комнате стоял тот особенный холод, который первым появляется в старых усадебных домах задолго до настоящей зимы. Печь топили ещё не каждый день, дрова берегли, и оттого Александр был одет в сюртук и сапоги. Касьян переступил порог и с неудовольствием посмотрел на раскрытую книгу. — Александр Ильич, да отдохните вы немножко от этих книжек, — сказал он уже смелее. — Разве ж можно с утра до вечера всё читать да читать? Глаза испортите, спину согнёте. Может, вам лучше на лошади прогуляться? Воронок ваш в стойле застоялся. Александр провел пальцем вдоль строки, словно желая запомнить место, и только тогда взглянул на неё. — Нет, Касьян, ступай, — мягко отозвался он. — Скажи маменьке, что я сейчас приду. — Сейчас… — недоверчиво повторил Касьян. — У вас это «сейчас» иной раз до самого обеда тянется. В его голосе слышалось ворчание, но не было ни дерзости, ни настоящего недовольства. Так мог говорить лишь старый слуга, давно утративший страх перед господами и взамен приобретший право тревожиться о них вслух. Молодой барин чуть улыбнулся. — Не стану задерживаться. Ступай. Касьян вздохнул, но не ушел. Он ещё несколько мгновений стоял у двери, разглядывая своего барина с тем смешанным выражением нежности и печали, какое бывает у старых слуг, когда они никак не могут примириться с тем, что ребёнок, которого они носили на руках, уже вырос. Для Касьяна Александр Ильич и теперь оставался Сашенькой — подвижным мальчиком с непослушными кудряшками, который некогда бегал по всему дому, прятался за шторами в гостиной и, запыхавшись, прибегал на кухню взять горячую ватрушку. Касьян помнил его первые шаги, первую горячку, первые слёзы над сломанной деревянной лошадкой. Он помнил даже, как Илья Петрович, взяв маленького сына на руки, носил его по анфиладе комнат и уверял каждого встречного, что из Сашеньки непременно вырастет богатый красавец - завидный жених во всей губернии. Касьян служил в доме задолго до его рождения. Он поступил к Илье Петровичу ещё молодым юношей — бойким, чернобровым, таким ловким, что мог один управиться со всеми распоряжениями хозяев. Теперь его спина согнулась, руки слегка подрагивали, а волосы стали почти совсем белыми. Но он оставался в доме так прочно, будто не служил, а был частью самого имения — таким же старым и необходимым, как печь в людской или потемневший образ Спасителя в углу столовой. Он помнил времена, когда дом был иным. Тогда он казался выше, шире, светлее. В передней не смолкали голоса, в сенях хлопали двери, лакеи торопливо принимали у гостей шубы, а в столовой накрывали на двадцать персон, хотя приглашено бывало не более двенадцати. По вечерам горели свечи во всех гостиных. Из залы доносились музыка и смех; дамские юбки шелестели по натёртому паркету, мужчины спорили о службе, лошадях и последних известиях из Петербурга. На конюшне стояли лучшие в округе рысаки, в погребах хранились венгерские вина, а Илья Петрович любил повторять, что в его доме никто не должен заметить, сколько стоит хозяину его гостеприимство. Вот этого-то он и не замечал сам. Сначала продали дальнюю рощу. Потом заложили деревню за рекой. После исчезли породистые лошади, серебряный чайный сервиз, несколько картин из гостиной. Гости стали приезжать реже, а те, кто приезжал, уже не оставались на неделю, как прежде, а торопились уехать после обеда, точно боялись, что упадок дома окажется заразительным. Касьян долго не понимал слова «разорение». Ему казалось, что разорение должно войти в ворота разом — с криком, с бумагами, с чужими людьми, которые начнут снимать со стен зеркала и считать стул