ел подышать. — 3 августа 2026 г. в 05:52:50.101
ел подышать. — В оранжерее? Здесь дышат цветы, а люди обычно задыхаются от сырости. — Тогда я выбрал место неудачно. — Напротив. Очень удачно. Здесь можно говорить тише, и всем кажется, будто это случайность. Она подошла ближе, будто действительно появилась ненароком, хотя Александр уже начинал понимать: в Петербурге «ненароком» часто означало «с большим намерением». — Вы устали? — спросила она. — Немного. — От танца? — От собственной неловкости. Елизавета Андреевна рассмеялась. — Как откровенно! Вы знаете, это почти обезоруживает. — Меня уже предупреждали, что откровенность здесь опасна. — Кто же? — Наталья Михайловна. При этом имени в глазах Ланской мелькнуло что-то быстрое, но улыбка осталась прежней. — Ах, Натали! Она, конечно, уже вас учит? — С большим усердием. — И успешно? — Судить не мне. — Я наблюдала. Александр смутился. — За моим уроком? — За вашим танцем. — Тогда вы видели, что мне ещё далеко до совершенства. — Видела, что вы давно не танцевали. Он покраснел. Елизавета Андреевна смотрела на него с явным удовольствием, но не жестоко. В её улыбке было кокетство, это несомненно, однако не злоба. — Простите, — сказала она. — Я не хотела вас смутить. — Вы уже смутили. — Тогда я должна исправить вред. Из залы вновь донеслись первые такты музыки. Ланская чуть повернула голову, прислушалась и вдруг сказала: — Александр Ильич, вы должны пригласить меня на танец. Он удивился. — Я? — Да. Или, вернее, я уже почти пригласила вас сама. — Но разве… — Я знаю, — быстро перебила она и весело посмотрела на него. — Я и так нарушила правила, сделав первый шаг. Но вы не должны мне отказывать. Я очень хочу с вами танцевать. Александр не сразу нашёл ответ. В иной девушке подобная смелость показалась бы дерзостью. В Елизавете Андреевне она казалась капризом избалованной барышни, привыкшей получать желаемое через улыбку. И всё же в её голосе было что-то такое, что польстило ему невольно. — В таком случае вы должны стать моим учителем. — С удовольствием. — И будете меня учить? — Непременно. Но предупреждаю: я менее строга, чем Натали. — Это утешает. — И более тщеславна. Если у вас получится, я припишу успех себе. — Это справедливо. Она подала ему руку. Они вернулись в залу. Наталья увидела их почти сразу. Она стояла рядом с Фёдором Мамотиным, но не слышала, что он говорил. Взгляд её остановился на руке Ланской, легко лежавшей в руке Александра, и сердце почему-то неприятно сжалось. «Она сама его позвала», — подумала Наталья. И тотчас возразила себе: ну и что? Александр свободен. Ланская мила. Танец ничего не значит. В Петербурге все танцуют со всеми. Елизавета Андреевна была довольна. Она вывела Александра в круг с такой уверенностью, будто представляла не робкого кавалера, а собственное маленькое открытие. — Не смотрите в пол, — сказала она. — Пол сегодня не танцует. — А куда смотреть? — На меня, конечно. — Это правило уже знакомо. — Ах, Натали успела и этому научить? — Отчасти. — Тогда я научу вас иначе. Смотрите не так, будто спасаетесь, а будто вам приятно. — Все мои учительницы требуют невозможного. — Ничего невозможного. Раз, два… вот. Теперь поворот. Нет, не думайте. Вы опять думаете. — Простите. — Не просите прощения во время танца. Это сбивает ритм. Она смеялась, подсказывала, слегка направляла его рукой, иногда шептала: «теперь», «левее», «прекрасно», «вот видите». Её лёгкость отличалась от Натальиной. Наталья учила внимательно, почти властно, будто несла за него ответственность. Ланская играла. Она радовалась самой возможности быть рядом, ловить его смущение, превращать каждую ошибку в повод для улыбки. И Александр постепенно расслабился. Музыка, которая прежде казалась внешним приказом, вдруг стала понятной. Он начал слышать её ход, её повторение, её обещание следующего движения. Тело перестало сопротивляться. Он уже не думал о том, как смотрит зал, кто заметит неверный шаг, что скажет Наталья. Он видел перед собой Ланскую — смеющуюся, сияющую, лёгкую — и чувствовал, что танец, оказывается, может быть не испытанием, а удовольстви