как в душе его становится спокойнее. — 27 августа 2026 г. в 10:00:06.658
как в душе его становится спокойнее. Ответа от родителей Надежды всё ещё ждали. Ольга Васильевна уверяла, что письмо могло идти долго, что зимние дороги задерживают почту, что беспокоиться рано. Но иногда Александр замечал, как сама она, услышав шаги слуги в передней, на мгновение замирает. В эти же недели он ещё раз побывал в мужской компании. Фёдор Мамотин прислал записку с тем же шумным нетерпением, какое чувствовалось даже в почерке: «Неретин, вы слишком одичали в своей романтической тишине. Завтра тир. Отказ не принимается». Леонид Каменев приписал внизу: «Если не явитесь, Мамотин будет стрелять хуже обычного и обвинит вас». Александр поехал. В тире снова пахло порохом, холодным деревом и мужскими духами. Молодые люди спорили, смеялись, проверяли пистолеты. Здесь всё было проще, чем в гостиных. Александр неожиданно почувствовал, что рад видеть их: Мамотина, Каменева, ещё нескольких знакомых — и Николая Семёновича Тобольского. Николя встретил его тепло. — Александр Ильич, вы совсем исчезли. — Были обстоятельства. — Знаю. И всё же рад видеть вас. Сказано это было легко, но без пустоты. Тобольский пожал ему руку крепко, с тем спокойным достоинством, которое всегда казалось частью его самого. И в течение всего дня Александр не раз ловил на себе его внимание. Николя не делал ничего явного. Не покровительствовал открыто, не произносил громких слов, не выдвигал его вперёд нарочно. Но стоило кому-нибудь задеть Александра слишком острой шуткой, как Николай Семёнович отвечал за него одним спокойным замечанием. Стоило завязаться спору, в котором мнение Александра могло показаться недостаточно весомым, как Николя обращался к нему первым: — А вы как думаете, Неретин? И все слушали. Это заметили. Мамотин после очередной стрельбы наклонился к Каменеву и сказал достаточно громко, чтобы Александр услышал: — Наш Неретин, кажется, обзавёлся тайным министром иностранных дел. Каменев лениво улыбнулся: — Тобольский ничего не делает тайно. Он просто делает так тихо, что все начинают сомневаться, не сами ли они этого захотели. Александр смутился, но промолчал. Он понимал: Николя выделяет его. Незаметно, без унижения, но так, что другие тоже начинают относиться к нему иначе. И от этого становилось немного легче. В Петербурге вес одного человека мог изменить взгляд целой комнаты. Для себя же Александр объяснял это просто: Николай Семёнович связывает свою будущую жизнь с Натальей. И потому, вероятно, уже смотрит на него почти как на родственника. Эта мысль радовала Александра. Натали нуждалась в поддержке и защите. Она всё ещё была не похожа на себя: выходила к столу, отвечала вежливо, иногда даже улыбалась, но прежняя лёгкость не возвращалась. Болезни у неё не находили, доктора говорили об усталости и нервах. Софья Васильевна делала вид, что всё идёт к поправке. Михаил Петрович стал мягче с дочерью, будто боялся одним неверным словом снова оттолкнуть её. Александр же смотрел на Наталью с тихим сожалением. Он не понимал всей глубины её горя. Не мог понять. Но видел: ей тяжело. И, по-своему, старался быть рядом. Не навязывался, не начинал опасных разговоров, но говорил с ней спокойно, делился новостями, спрашивал о её здоровье, советовал книги, которые могли бы её занять. Однажды, встретив её в малой гостиной, он сказал: — Николай Семёнович сегодня был в тире. Наталья подняла глаза. — Вот как? — Он спрашивал о вас. Она опустила взгляд. — Все теперь спрашивают о моём здоровье. — Он спрашивал не так, как все. Наталья чуть заметно усмехнулась. — А как же? — Искренне. Она помолчала. — Вы очень верите людям, Александр Ильич. — Не всем. — Но ему верите? — Да. Думаю, он хороший человек. Наталья не ответила. Александр заметил, как пальцы её дрогнули. Ему стало жаль её — так остро, что он почти пожалел о начатом разговоре. — Простите, — сказал он. — Я не хотел вас тревожить. — Вы не тревожите. Она подняла глаза, и в них было что-то усталое, но уже не злое. — Вы всегда хотите, как лучше. Он не понял, почему эти слова прозвучали так печально. Продолжение завт