разумеется. — 4 сентября 2026 г. в 10:00:02.415
разумеется. Но неприятный осадок остался. Екатерина держалась гордо. Она не спрашивала, почему Тихон не приехал, не жаловалась матери, не показывала обиды. Только стала чуть резче в разговоре и однажды, когда Лидия Лощинская неосторожно упомянула Медовую, улыбнулась слишком холодно. — Тихон Константинович, кажется, человек переменчивый. Анна Карасёва, услышав это, опустила глаза. Она понимала. Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы не осуждать слишком поспешно. А Тихон снова замкнулся в Медовой. Лето шло. Пчёлы работали хорошо. Липа зацвела обильно, пасека звенела с утра до вечера, воздух вокруг ульев был густ от сладкого запаха. Поля тоже обещали урожай. Отец писал из Петербурга редко, больше о здоровье матери и о том, что сыну следует не забывать о будущем. «Ты молод, — писал Константин Андреевич. — Имение требует хозяйки. Не затягивай с женитьбой, если найдёшь достойную девушку». Тихон прочёл это письмо, усмехнулся и бросил на стол. Достойные девушки были. Вот в чём было несчастье. Они были рядом: Анна, Екатерина, другие соседские барышни. Но он словно ослеп для всех, кроме одной, которая принадлежала не ему и никогда ему принадлежать не могла. Иногда он сердился на Надежду. Не на настоящую Надежду Андреевну — добрую, честную, ни в чём перед ним не виноватую. На ту, которая жила в его воображении и не давала ему покоя. На её улыбку, на её голос, на то, как она, сама того не зная, стала мерой всех женщин вокруг. Это было несправедливо. И всё же так было. В Калитино о его внутренней борьбе ничего не знали. Александр иногда говорил: — Тихон совсем пропал. Надежда отвечала: — Может быть, у него и, правда, много дел. — Он обещал приехать. — Приедет. Она говорила это спокойно, без особенного волнения, и Александр не замечал, как после этих слов она на мгновение задумывалась. Надежда чувствовала: что-то не так. Не ясно, не определённо, не настолько, чтобы сказать мужу. Но женское сердце иногда улавливало тень раньше, чем ум находит ей объяснение. Тихон был слишком неровен при последней встрече, слишком быстро отводил глаза, слишком старался смеяться там, где ему было не смешно. Она жалела его. И потому не торопила Александра ехать в Медовую. — Дай ему время, — сказала она однажды. — Для чего? — Не знаю. Просто время. Александр посмотрел на неё с удивлением, но послушал. В доме Неретиных между тем жизнь шла своим чередом. Гости приезжали всё чаще. Калитино уже не было забытым бедным домом. Про Надежду говорили с уважением: молода, а хозяйка настоящая; скромна, но не робка; мужа держит не под каблуком, а рядом с собой. Про Александра говорили тоже хорошо: вернулся из Петербурга не франтом, а взялся за землю, не брезгует полем, людей слушает, расходы считает. Надежда принимала соседей с радостью. Новые занавески в гостиной уже перестали казаться событием, но всякий раз, когда барыни их хвалили, она всё равно улыбалась. На стол подавали просто, но вкусно. Алёна гордилась пирогами. Капка научилась подавать чай почти без суеты. Груня надзирала за всем так строго, будто принимала не провинциальных соседей, а императрицу. — Груня, вы нас совсем замучили порядком, — говорила Надежда. — Порядок никого ещё не замучил, барыня. От беспорядка люди гибнут чаще. Александр, слыша такие разговоры, смеялся и чувствовал, что дом его стал полным. ** Август выдался тёплым. Для праздного человека это было бы просто приятной милостью природы: долгие светлые дни, мягкие вечера, сухие дороги, золотистая пыль над полями. Но для помещиков, у которых хлеб стоял на корню и каждый день мог решить судьбу зимы, такая погода была уже не красотой, а спасением. В Калитине началась уборка. С утра до вечера в полях двигались люди. Серпы блестели на солнце, лошади тянули возы, колосья шуршали сухо и тяжело. Над дальними полосами стояла золотая мгла. В воздухе пахло соломой, нагретой землёй, потом, хлебом и той особенной тревожной радостью, которая приходит только во время жатвы: всё уже почти твоё, но ещё не убрано, не свезено, не спрятано под крышу. Продолжение.