ГОРЬКИЙ МЁД 79 ... — 4 сентября 2026 г. в 10:00:02.057
ГОРЬКИЙ МЁД 79 Тихон уезжал из Елховки совсем в другом состоянии. Он опять был зол. На себя прежде всего. Вечер, который должен был помочь ему переключиться, только сильнее запутал всё внутри. Он танцевал с Екатериной, разговаривал с Анной, принимал внимание соседских барышень, шутил, смеялся, был любезен, почти блестящ — и всё равно перед глазами стояла не Катя, не Анна, не Лидия. Надежда. Её улыбка. Её голос. То, как посмотрела на Александра. Он пытался думать о Екатерине. Девушка была красива, умна, не робкого десятка. С ней можно было бы жить живо, открыто, с шумом, с гостями. Анна была другой — тише, глубже, возможно, надёжнее. В любом разумном выборе нашлось бы за что ухватиться. Но сердце словно издевалось над разумом. На каждом повороте дороги возвращало одно и то же лицо. — Наваждение, — сказал Тихон вслух. Лошадь шла шагом. Вечер был мягок, почти сладок. Где-то далеко пели птицы, в воздухе пахло водой и цветущими полевыми цветами. — Просто наваждение. Он злился уже на всех: на Александра за счастье, на Надежду за доброту, на Екатерину за то, что она не Надежда, на Анну за то, что заметила слишком многое, на самого себя за слабость. Дома он сразу прошёл в кабинет. На столе лежали хозяйственные бумаги, счёт за ремонт ульев, письмо от отца из Петербурга, начатая тетрадь с расходами. Всё это было его настоящей жизнью. Крепкой, простой, понятной. Он сел, взял перо, открыл тетрадь. Через минуту понял, что вместо цифр снова видит сад, иву, белую скатерть и Надежду в светлом платье. Тихон бросил перо. — Довольно. Но в комнате было тихо, и никто не ответил. Он подошёл к окну. В тёмном стекле отразилось его лицо — усталое, сердитое, молодое ещё, но уже тронутое той внутренней мукой, которая делает человека старше без единой морщины. Тихон понимал: если так будет продолжаться, он погибнет не внешне, а внутри. Ему нужно жениться. Не потом. Скоро. Выбрать разумом, раз сердце предало его. Взять девушку достойную, добрую, близкую по кругу. Сделать дом полным. Заставить жизнь идти другой дорогой. Он стоял у окна долго, пока в саду окончательно не стемнело. Решение жениться становилось не радостью, а единственным способом не сойти с ума. Сон был продолжением его мыслей. Снилась Надежда. Она бежала по саду, смеялась, оборачивалась. Он проснулся с желанием вскочить на коня и мчаться куда угодно, лишь бы не оставаться на месте. Но куда? В Калитино? Чтобы увидеть её за столом с Александром? Чтобы опять ловить каждое её слово и презирать себя за это? К Пермяковым? Чтобы смотреть на Екатерину и понимать, что она хороша, мила, красива, но сердце молчит перед ней, как закрытая дверь? Он не поехал никуда. К вечеру пришла записка от Елизаветы Павловны Пермяковой. Она писала легко, по-домашнему, что Катенька ждет его на прогулку, что погода стоит прекрасная, что они надеются увидеть его на днях. Тихон прочёл записку и долго держал её в руке. Потом сел к столу и написал ответ. Писал вежливо, сдержанно: дела в Медовой требуют его присутствия, он сожалеет, что не сможет быть, просит передать поклон Василию Петровичу и Екатерине Васильевне. Ни одного лишнего слова. Когда письмо было отправлено, он почувствовал не облегчение, а пустоту. Через несколько дней Пермяковы снова позвали его — уже на обед. Он отказался и от этого. Потом Екатерина прислала книгу, о которой они говорили в Елховке. Через время Тихон вернул книгу через слугу, прибавив короткую записку. Очень учтивую. Слишком учтивую. После этого в округе начали понимать. Сначала молча. Потом шёпотом. Прасковья Ивановна Карасёва, встретив Елизавету Павловну у Лощинских, осторожно спросила: — Что-то Тихон Константинович совсем перестал бывать? Елизавета Павловна поджала губы. — Дела, пишет. — Ах, эти дела, — вздохнула Прасковья Ивановна. — Молодые люди иногда прячутся за ними лучше, чем за ширмой. — Катенька у меня не из тех, кто будет бегать, — сухо ответила Елизавета Павловна. — Разумеется,