ГОРЬКИЙ МЁД 126 — 30 сентября 2026 г. в 13:20:29.498
ГОРЬКИЙ МЁД 126 Василий Фёдорович медленно выпрямился. — Двадцать три года… — И пожизненное поселение после них. — Дворянство? Чиновник перевернул лист. — Во уважение вашей продолжительной и беспорочной службы потомственного дворянского достоинства его не лишают. Несколько мгновений Василий Фёдорович молчал, не веря услышанному. — Значит, он останется Сокольским? — Он останется потомственным дворянином Сокольским, внесённым в родословную книгу. Однако не обольщайтесь. Управление принадлежащим ему имуществом передаётся опеке. Любое пользование дворянскими преимуществами приостанавливается. — Но само достоинство остаётся? — Остаётся. Это личная милость государя вам, а не вашему сыну. Василий Фёдорович склонил голову. — Я понимаю. — На докладе написано: «За верную службу отца имя рода сохранить; виновного же подвергнуть наказанию без послабления». Слово «милость» в тот день означало двадцать три года тюрьмы и каторги. Евгений. Его единственный сын. Единственный наследник Сокольских, мальчик, которого столько лет ждали, которого растили для совсем другой жизни. Для службы, положения, семьи, продолжения рода. Перед ним должны были остаться имя, дом, состояние, связи — всё, что Василий Фёдорович сам всю жизнь укреплял и собирал. Василий Фёдорович медленно отвернулся к окну. Несколько минут назад там был обычный зимний Петербург, серое небо, дома, экипажи, люди, спешащие по своим делам. Теперь всё это казалось ему чужим. Город жил, государственная служба продолжалась, в кабинетах подписывали бумаги, принимали решения, а жизнь его сына уже была решена. Он пошатнулся, схватился за край стола. — Василий Фёдорович… — Ничего. Однако до дома он добрался едва. На следующий день встать с постели уже не смог. Слуга несколько раз входил в спальню, предлагал завтрак, докладывал о посетителях, но Василий Фёдорович лежал, отвернувшись к стене и почти не отвечал. Ночью он не спал, а под утро началась такая слабость, что домашние испугались и послали за врачом. Врач приехал один, потом вызвали другого. Его осматривали, заставляли принимать лекарства, требовали покоя, но Василий Фёдорович только раздражённо закрывал глаза. — Какой покой? — спросил он однажды. — Вы мне сына вернёте? Врач вздохнул. — Вам сейчас необходимо думать о собственном здоровье. — Моё здоровье мне не нужно. — Не говорите так. — А как мне говорить? Он отвернулся. В тот же день приехал Пётр Константинович. Неретин вошёл в спальню тихо. За последние недели он тоже сильно изменился, но рядом с лежащим Василием Фёдоровичем казался почти здоровым. Несколько мгновений стоял у кровати, потом подвинул кресло ближе. — Василий Федорович… Сокольский не повернулся. — Знаешь? — Знаю. Тогда Василий Фёдорович медленно посмотрел на него. — Всё кончено, Петя. — Не говорите так. — А как ещё? Ты понимаешь, что сделали с моей семьёй? С моим сыном? Пётр Константинович тяжело опустил голову. — Нет. И я до конца не понимаю. В этом самое страшное, - Василий Федорович приподнялся на подушках. — Я всю жизнь служил. Отец мой служил. Я учил его тому же. Говорил ему, что имя обязывает, что человеку нашего положения нельзя жить только для себя. И что он сделал? Голос сорвался. — Василий Федорович… — Зачем ему понадобилось всё это? Зачем? Чего ему не хватало? Пётр Константинович молчал. Ни один ответ сейчас не мог ничего исправить. Василий Фёдорович закрыл лицо ладонью. — Я хочу его видеть. Неретин поднял голову, произнес. - Я пытался узнать о свидании. — Нет. Не пытаться. Я должен его увидеть. Я оставлял прошение, нужно поехать. — Василий Федорович, вы едва встаёте. — Встану. — Вам нельзя сейчас… — Я сказал: встану. Он опустил руки и посмотрел на друга с такой отчаянной решимостью, что Пётр Константинович больше не спорил. — Хорошо. — Я должен услышать его сам. Понимаешь? Не следователей, не чиновников, не людей, которые пересказывают чужие слова. Его. На следующий день, несмотря на слабость, Василий Фёдорович действительно поднялся. Слуга помог ему одеться. Руки дрожали так сильно, что он не смог сам зас