ГОРЬКИЙ МЁД 136
ГОРЬКИЙ МЁД 136 Однажды управляющий раскрыл перед ним книгу и стал объяснять: — Вот здесь, Илья Петрович, озимого клина около ста десятин, а вот ярового… — Позвольте, — перебил тот. — Чем именно одно отличается от другого? Управляющий растерялся. — Озимое осенью сеют, барин. — А яровое? — Весной. Илья Петрович несколько секунд молчал. — Продолжайте. Через четверть часа речь зашла о скоте, кормах и запасах. Илья Петрович отложил карандаш. — Скажите откровенно: всё это действительно должен знать помещик? Управляющий осторожно ответил: — Так ведь хозяйство ваше, Илья Петрович. Вечером Мария Григорьевна застала мужа в кабинете. Он стоял у окна и смотрел на серое поле за садом. — Вы чем-то расстроены? Илья Петрович повернулся. — Сегодня выяснилось, что я совершенно не представляю, как выращивают хлеб. В глазах Марии Григорьевны мелькнула улыбка. — Это поправимо. — Боюсь, не всё так просто. До сегодняшнего дня я даже не задумывался, почему одно зерно сеют осенью, а другое весной. А после разговора о молочном хозяйстве мне пришлось признаться самому себе, что я весьма смутно представляю, каким образом в хозяйстве появляется сыр. Мария Григорьевна невольно рассмеялась. Это был первый настоящий смех, прозвучавший за всю их дорогу и первые дни пребывания на новом месте. Илья Петрович тоже улыбнулся, но почти сразу посерьёзнел. — Вам смешно, Мария Григорьевна, а мне предстоит всем этим управлять. — Тогда придётся научиться. — Вам кажется, что это возможно? — Человек учится очень многому, когда его к тому принуждает необходимость. Илья Петрович посмотрел на неё внимательнее. В этих словах было то, чего ему самому теперь особенно не хватало, — привычка не рассуждать о том, нравится ли тебе положение, а прежде всего думать, как в нём выжить. Мария Григорьевна тоже ничего не знала о деревенском хозяйстве. Она выросла не среди полей, амбаров и скотных дворов и едва ли разбиралась в посевах лучше мужа. Но годы скромной жизни с больной матерью научили её другому: считать деньги, замечать необходимые расходы, отказываться от лишнего и не ждать, что затруднение исчезнет само. Уже на следующий день она попросила управляющего пройти с ней по дому. — Начнём с жилых комнат, — сказала Мария Григорьевна. — Покажите, какие печи исправны. — Да все, должно быть, топятся. Она остановилась. — «Должно быть» меня не устраивает. Скоро холода. Прикажите проверить каждую. В спальне она подошла к окну и приложила ладонь к раме. — Здесь сильный сквозняк. — Подбить можно, барыня. — Значит, подбейте. И здесь тоже. И в соседней комнате. — Слушаюсь. — Что с крышей? Управляющий вздохнул. — Местами течёт. — Местами — это где? Так началось восстановление дома. Мария Григорьевна уставала быстро. Беременность уже давала о себе знать: после долгого обхода комнат ей приходилось садиться, иногда внезапно бледнело лицо, появлялась слабость. Илья Петрович замечал это и начинал сердиться. — Мария Григорьевна, прошу вас, довольно на сегодня. — Я ещё не закончила. — Вы едва стоите. — Тогда я посижу пять минут. — Вам вообще не следует этим заниматься. Она подняла на него глаза. — А кому следует? — Управляющему. — Если бы он занимался домом, Илья Петрович, мы не нашли бы его в таком состоянии. Возразить было нечего. Через несколько минут Мария Григорьевна действительно вставала и продолжала обход. Илья Петрович всё чаще наблюдал за ней с удивлением. Она была дворянкой, молодой женщиной, привыкшей к петербургской жизни не меньше его, и всё же именно она первой сумела принять действительность такой, какой та была. Не жаловалась на старый дом, не сравнивала его с Петербургом, не спрашивала, за что судьба забросила её сюда. Она просто смотрела, что нужно сделать прежде наступления холодов. Однажды вечером она разложила на столе записи расходов. — Илья Петрович, посмотрите. Он сел напротив. — Я в них всё равно понимаю меньше вас. — Придётся понимать. Деньги вашего батюшки не бесконечны. Она показала ему несколько строк. — Если сделать всё сразу, нам не хватит средств. Поэтому прежде в