сего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётся оставить до другого времени.
сего крыша, печи, окна и жилые комнаты. Остальное придётся оставить до другого времени. — Делайте так, как считаете нужным. Мария Григорьевна взглянула на него с лёгким укором. — Это не только моё хозяйство. Илья Петрович помолчал. — Простите. Я постараюсь разобраться. Но хозяйство не принимало его, а он не принимал хозяйство. Ему было мучительно скучно слушать разговоры о посеве, скоте и запасах. Он не чувствовал в себе ни интереса, ни хозяйственной хватки. Всё, к чему его готовили с юности, осталось в другой жизни — университет, служба, Петербург, разговоры о государстве и законах. Теперь ему предлагали думать о количестве дров на зиму и о том, сколько хлеба удастся получить с полей. Особенно тяжело становилось, когда речь заходила о крестьянах. После одного разговора с управляющим Илья Петрович вошёл в гостиную раздражённый и долго ходил от окна к камину. — Что случилось? — спросила Мария Григорьевна. — Мне объясняли, сколько крестьяне должны дать хозяйству. — И? — Я видел их избы, Мария Григорьевна. У некоторых самих почти ничего нет. Она закрыла лежавшую перед ней расходную книгу. — Я понимаю. — Нет, я не могу спокойно рассуждать о людях, как о доходе. Мария Григорьевна помолчала. — А если имение перестанет приносить хоть что-нибудь, чем мы будем обедать сами? Чем будем содержать дом? Илья Петрович раздражённо отвернулся. — Значит, всё сводится к деньгам. — Когда их мало, очень многое к ним сводится. Он посмотрел на неё. — Вы говорите удивительно спокойно. — Потому что я давно знаю, что такое недостаток средств. Вы столкнулись с этим впервые. Фраза прозвучала без упрёка, но Илья Петрович замолчал. Мария Григорьевна была права. К осени дом постепенно изменился. Не стал богатым и нарядным, но снова сделался пригодным для жизни. Окна починили, печи переложили там. Привели в порядок крышу, заготовили дрова. В жилых комнатах стало сухо, появились чистые шторы, мебель. Назначили прислугу, распределили обязанности. Однажды утром Мария Григорьевна остановилась у окна спальни и провела ладонью вдоль рамы. Сквозняка не было. — Вот теперь, пожалуй, можно встречать зиму, — сказала она. Илья Петрович стоял возле двери. — Это ваша заслуга. — Это заслуга денег Петра Константиновича. — Деньги сами не нашли мастеров и не заставили управляющего заняться домом. Она устало улыбнулась. — Значит, заслуга общая. Но денег оставалось всё меньше. После ремонта, закупки дров и необходимых вещей та сумма, которая при отъезде казалась Илье Петровичу весьма значительной, сократилась почти пугающе. Однажды вечером Мария Григорьевна снова сидела за столом со счетами, а рядом лежали несколько монет и записки о предстоящих расходах. Илья Петрович подошёл. — Всё настолько плохо? — Не настолько, чтобы пугаться. Но достаточно, чтобы быть осторожнее. — Сколько осталось? Она назвала сумму. Илья Петрович нахмурился. — Так мало? — Мы починили дом, подготовились к зиме и приобрели самое необходимое. Деньги имеют свойство уменьшаться, если ими пользоваться. Он сел напротив. — А впереди ещё ребёнок. Мария Григорьевна невольно положила руку на живот. — Именно поэтому придётся считать всё ещё тщательнее. Илья Петрович посмотрел на неё и почувствовал знакомую тяжесть. Ребёнок Евгения. Он никогда не забывал об этом, даже если вслух они не касались этой темы. Деревенская жизнь угнетала его всё сильнее. Да, он был свободен — мог выйти из дома, пройти по саду, увидеть небо, сесть на лошадь. И всё же эта свобода временами казалась продолжением наказания. Петербург остался далеко, служебное будущее исчезло, отношения с отцом были разрушены, а всё, что окружало теперь Илью Петровича, было ему чуждо. Единственным человеком, ради которого он ещё пытался принимать эту жизнь, оставалась Мария Григорьевна. Он любил её по-прежнему, но теперь любовь стала тише. В нём почти не осталось ожидания взаимности. Илья Петрович видел, как она иногда застывает возле камина, и понимал, чьё лицо в эти минуты стоит перед ней и о ком она думает. Продолжение.