ГОРЬКИЙ МЁД 140
ГОРЬКИЙ МЁД 140 Начало Калитино снова превратилось для Ильи Петровича в место наказания. Он всё чаще думал о том, что хозяйство, сколько бы они ни старались, никогда не даст ему того достатка, к которому он привык с детства. Даже в лучшие годы доходы были скромными. Нужно было чинить постройки, поддерживать дом, кормить людей, закупать необходимое, оставлять зерно на посев. Деньги сейчас уходили прежде, чем он успевал почувствовать себя обеспеченным человеком. Особенно тяжело было думать об Александре. Когда сын подрастал и начинал задавать вопросы, Илья Петрович всё чаще вспоминал собственное детство. Хороших учителей. Книги. Петербург. Университет. Тот мир, который когда-то казался ему естественным и вечным. Однажды он долго наблюдал из окна, как Александр бегает по двору. Мария Григорьевна вошла и положила на стол письмо от матери. — О чём вы задумались? — О нём. Она посмотрела в окно. — Что с ним? — Пока ничего. — Тогда почему такое лицо? Илья Петрович помолчал. — Я не знаю, что смогу ему дать. — Вы уже дали ему дом. — Дом в глуши. — Семью. Он усмехнулся без радости. — И весьма сомнительное будущее. Мария Григорьевна нахмурилась. — Не говорите так. — Почему? Я получил образование, видел мир, жил в столице. А он? Что будет у него? — Ему ещё рано решать, что у него будет. — А мне не рано думать. Он отвернулся от окна. — Я не хочу, чтобы Александр вырос человеком, который знает только эти поля и дорогу до уездного города. Мария Григорьевна ответила мягко: — Тогда сделайте всё, чтобы этого не произошло. — На какие средства? Она ничего не сказала. Илья Петрович горько усмехнулся. — Вот именно. Эти мысли преследовали его всё чаще. Он боялся, что сын однажды посмотрит на него так же, как сам Илья когда-то смотрел на деревенских помещиков, редко покидавших свои усадьбы. К этому прибавлялось другое, ещё более мучительное чувство. Мария Григорьевна его не любила. Илья Петрович никогда не обманывал себя на этот счёт. Она относилась к нему с глубоким уважением, советовалась с ним, признавала в нём хозяина дома, была благодарна за всё, что он сделал для неё и Александра. Всё это было, но не было любви. Он чувствовал это в мелочах. В том, как она благодарила его за заботу — именно благодарила. В спокойной сдержанности её прикосновений. В тех редких минутах, когда она, думая, что остаётся одна, вдруг надолго застывала возле окна или камина и лицо её становилось совсем другим. Илья Петрович знал, о ком она думает. О Евгении. Он никогда не спрашивал. Никогда не напоминал ей о том, что она его жена. Никогда не требовал чувств, которых у неё не было. Ему хватало того, что Мария Григорьевна рядом. Даже если это соседство порой причиняло боль. Одним вечером она сказала: — Вы сегодня опять почти ничего не ели. — Я не голоден. — Вчера вы говорили то же самое. — Значит, уже второй день не голоден. Она посмотрела на него с укором. — Илья Петрович, я серьёзно. — И я. — Нет. Вы снова закрылись в кабинете на целый день. Он поднял глаза от книги, которую всё равно не читал. — Мне хотелось побыть одному. — Вы и без того почти всегда один. Эта фраза задела. — Я вам в тягость? Мария Григорьевна испуганно посмотрела на него. — Как вы могли так подумать? — Не знаю. В последнее время у меня много глупых мыслей. Она подошла ближе. — Вы мне не в тягость. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня. Илья Петрович опустил взгляд. Вот опять. Благодарность. Он сам когда-то сказал, что ничего большего не потребует. И слово держал. Но иногда эта благодарность звучала мучительнее холодности. Годы шли и Илья Петрович становился всё замкнутее. С соседями знакомился неохотно. На приглашения отвечал отказом, сам почти никого не звал. Если кто-то всё же приезжал, был безукоризненно вежлив, поддерживал разговор, но после отъезда гостей заметно мрачнел. Единственно, кого он еще терпел был Константин Андреевич Медников. Тот, в отличие от других, не проявлял к жизни соседа праздного любопытства. — Почему вы избегаете людей? — спрашивала Мария Григорьевна. — Я никого н