е избегаю.
е избегаю. — Мы третий раз отказались от приглашения. — Мне незачем туда ехать. — Иногда человеку нужно видеть кого-то кроме собственной семьи. — Мне достаточно собственной семьи. Она понимала, что спорить бесполезно. На самом деле Илье Петровичу всё время казалось, что окружающие помнят. Помнят арест. Суд. Его политическое дело. Ссылку в имение. Даже если никто ни о чём не спрашивал, он ловил взгляды и сам приписывал им смысл. Если разговор внезапно умолкал при его появлении, был уверен, что говорили о нём. Если кто-то становился чрезмерно любезен, видел в этом жалость. Если держался холодно — осуждение. Так он всё больше отдалялся от мира. А чем меньше видел людей, тем сильнее убеждался, что они его осуждают. Одиночество замыкалось вокруг него. Петербург снился ему особенно часто. Не тот Петербург последних месяцев перед арестом, а прежний: живой, сияющий, шумный. Улицы, знакомые дома, университет, гостиные, театр, зимние вечера, звон полозьев по снегу. Иногда он просыпался после такого сна и несколько секунд не понимал, почему за окном не слышно экипажей. Потом видел знакомый потолок спальни в Калитине. И всё возвращалось. Однажды ему пришла мысль написать Михаилу Петровичу. Он долго сидел над чистым листом, потом начал: «Дорогой брат…» Остановился. Слово показалось чужим. Он всё-таки написал несколько страниц. О смерти батюшки, о Калитине, об Александре. Ни разу не попросил денег, не жаловался. Только в конце написал, что хотел бы знать, как живёт Михаил. Письмо пролежало на столе два дня. Потом Илья Петрович убрал его в ящик. Не отправил. Через несколько месяцев написал второе. Оно было короче, холоднее и, как ему казалось, достойнее. Его постигла та же судьба. Продолжение.