ГОРЬКИЙ МЁД 148
ГОРЬКИЙ МЁД 148 За Байкалом дорога стала тяжелее. Низкие горы подступали к тракту, посёлки встречались реже, ночи даже летом оставались холодными. В начале осени они добрались до Нерчинского завода — не до города Нерчинска, а до административного центра горного округа. Здесь бумаги Евгения снова читали, переписывали, скрепляли печатями и несколько дней решали, куда его определить. Начальник, перелистывавший дело, задержался на высочайшей приписке. — Дворянства не лишён, — произнёс он. — Любопытно. — Это что-нибудь меняет? — спросил Евгений. — Для вас? — Да. — Вас не высекут, даже если заслужите. Не заклеймят. Фамилию в книгах сохранят. Всё прочее увидите сами. — Куда меня отправят? — В Горный Зерентуй. Серебросвинцовый рудник. Тюрьма первого разряда. — Под землю? Начальник поднял глаза. — Вы приговорены к каторжным работам, Сокольский. Неужели полагали, что вам дадут место при канцелярии? ** До Зерентуя ехали ещё несколько дней. Местность становилась всё более суровой и пустынной. Сопки тянулись одна за другой, редкие лиственницы цеплялись за каменистые склоны, ветер гнал по земле сухую траву. Посёлок возник внезапно: несколько улиц, деревянные дома служащих и мастеровых, рудничные постройки, копры над шахтами, склады, кузница. В стороне, за высоким частоколом, стояли тёмные деревянные бараки каторжной тюрьмы. Повозка остановилась у ворот. Конвойный передал пакет с бумагами дежурному офицеру, после чего Евгения повели в канцелярию. Там сидели смотритель, писарь и лекарский помощник. Его заставили раздеться, осмотрели тело, записали рост, цвет волос, особые приметы и состояние здоровья. Писарь тщательно переписал формулировку приговора. — Потомственный дворянин, — прочитал он, обмакнув перо. — Дворянского достоинства не лишён. Каторжные работы двадцать лет. Государственный преступник. Смотритель протянул руку за бумагой. — Телесно не наказывать, — добавил он. — Отдельно пометь. А то наши люди не дочитают и потом отвечай. Писарь удивлённо посмотрел на Евгения. — Каторжный дворянин? — Не твоё дело, — сказал смотритель. Потом обратился к Евгению: — Здесь о вашем дворянстве вспоминать будут только в канцелярии. В остроге для вас особого стола, постели и работ не положено. Правила знаете? — Нет. — Узнаете. С посторонними не разговаривать. За ограду без конвоя не выходить. Бумаги и письменные принадлежности без разрешения не иметь. Письма подавать открытыми через канцелярию. Деньги хранятся у казначея. Инструменты после работы сдавать. При перекличке отвечать сразу. Приказам надзирателей повиноваться. За ослушание — карцер, сокращение пищи, оковы и тяжёлые работы. Розг вам, по вашей милости, не полагается, но прочего достаточно. — Понятно. — Нет, — ответил смотритель. — Пока ещё ничего вам не понятно. Дорожные кандалы сняли, осмотрели воспалённые места на лодыжках и надели другое железо — с более короткой цепью, удобной для работы. Смотритель объяснил, что в казарме Евгения могут держать без оков, если он не даст повода опасаться побега, но на рудник первое время будет выходить в них. Казарма встретила его жаром, смрадом и гулом голосов. Вдоль стен и посреди помещения тянулись широкие деревянные нары. На них лежали свёрнутые полушубки, мешки, тряпьё, редкие тонкие тюфяки. У двери стояла большая печь; возле неё сушились портянки и рукавицы. Стёкла были мутными, стены потемнели от дыма, в щелях между брёвнами торчала пакля. Ночью из барака никого не выпускали, и возле двери стояла закрытая кадка. Несколько десятков мужчин повернули головы одновременно. Одни продолжали есть, другие играли чем-то на краю нар, третьи чинили одежду. Шум постепенно затих. — Новенький, — сказал надзиратель. — Государственный. Место дайте. — Государь-то с тобой не пришёл? — спросил кто-то. По казарме прошёл смех. С нар поднялся широкоплечий человек лет пятидесяти, с седой бородой и рассечённой бровью. — Я староста, Гурьян Лукич. Бумаги твои мне не надобны. Как звать? — Евгений Сокольский. — По отцу? — Васильевич. — Значит, Евгений Васильевич. Ложись здесь. Он