имя трижды, потому что он стоял, глядя на движущиеся губы, и не отвечал.
имя трижды, потому что он стоял, глядя на движущиеся губы, и не отвечал. — Оглох, что ли? — Отвык от разговоров. Смотритель рассмеялся: — На каторге наговоришься. Дальше его присоединили к небольшой партии ссыльных. Евгения держали отдельно лишь во время ночлега, но двигался он вместе с другими. Среди них были осуждённые на поселение, каторжные, беглые, возвращаемые после поимки, женщины, следовавшие за мужьями, и несколько детей. Одни шли пешком, другие, которые болели, ехали на подводах. На каждом этапе проводили перекличку, сверяли имена со статейными списками, осматривали цепи и передавали партию следующему конвою. В этапных помещениях стоял тяжёлый запах пота, мокрой одежды, дыма и грязного дерева. На нарах спали вплотную, подложив под голову мешки. Тем, кому не хватало места, приходилось ложиться на пол или под нары. Евгению поначалу отводили отдельный угол, но отдельного воздуха для него не существовало. Он слышал кашель, стоны, молитвы, храп и бесконечный звон цепей. Близость людей после крепостной тишины сначала отталкивала его, затем начала успокаивать. Он просыпался ночью и лежал, прислушиваясь к чужому дыханию, с почти благодарным сознанием, что больше не один. В Тобольске документы проверяли несколько дней. Потом партия двинулась дальше — через Томск и Красноярск к Иркутску, а оттуда за Байкал. Путь растянулся на месяцы. Менялись конвойные, этапные начальники, погода и лица рядом, но неизменными оставались перекличка, осмотр железа и вопрос: — Сокольский Евгений Васильевич? — Здесь. Кто-то из арестантов пытался узнать, за что он осуждён. Услышав о политическом деле, недоумённо спрашивали: — Кого убил? — Никого. — Деньги казённые взял? — Нет. — Поджёг что-нибудь? — Нет. — Так за что же двадцать лет? — За книги и бумаги. Ему не верили. Один пожилой каторжный долго смотрел на него, а потом сказал: — Значит, в бумагах твоих было больше пороху, чем в ружье. Василий Фёдорович оставил для сына деньги. Сумму внесли в документы, и на станциях он мог с разрешения начальства купить чай, сахар или дополнительный хлеб. В первые недели он почти ничего не покупал. Потом увидел женщину, которая шла за осуждённым мужем и несла на руках больного ребёнка. Евгений отдал ей хлеб и сахар. Через день партия уже знала, что у «барина» есть деньги. Староста подошёл к нему вечером. — Самому тебе хлеб или сахар раздавать не надо. — Почему? — Потому что завтра у тебя всё попросят, а послезавтра отнимут. Хочешь помочь, тогда через артель. — Я не член вашей артели. — В одной цепи идёшь — значит, член. Это было первое правило новой жизни: человек мог считать себя особенным, но ему быстро объясняли, кто здесь хозяин и что его неприкосновенность существует только на бумагах. ПРодолжение.