ГОРЬКИЙ МЁД 147
ГОРЬКИЙ МЁД 147 Начало Деньги у Сокольских были. И немалые. Даже после всех расходов, переездов, лечения, хлопот по делу Евгения, состояние оставалось значительным. Капиталы лежали в банках, приносили проценты. Управляющие присылали отчёты, цифры росли, вложения давали доход. Когда-то это означало безопасность. Теперь Василий Фёдорович смотрел на очередную банковскую бумагу и чувствовал почти ненависть. Ему сообщали, насколько увеличился капитал. Прекрасно. И что? Можно ли на эти деньги вернуть сына из каторги? Нет. Можно ли купить Анне Кирилловне ещё двадцать лет жизни? Нет. Можно ли заплатить за одно утро, когда они втроём снова сидят за завтраком в петербургском доме и Евгений раздражённо спорит с матерью? Нет. Однажды Василий Фёдорович сидел за письменным столом, перед ним лежал очередной отчёт из банка. Анна Кирилловна вошла тихо, опираясь на трость, которой в последнее время всё чаще пользовалась. — Что читаете? — Ничего важного. Она подошла ближе. — Снова деньги? — Да. — Много прибавилось? Василий Фёдорович усмехнулся. — Достаточно. — Вам это уже не нравится? Он отложил бумагу. — Когда-то мне казалось, что деньги решают почти всё. — Вы всегда так думали. — Я ошибался. Анна Кирилловна села напротив. — Что бы вы купили сейчас, если бы могли? Он посмотрел на неё. — Вас. Она вздрогнула. — Меня? — Ваше здоровье. Ещё хотя бы десять хороших лет. И Женю дома. Глаза её наполнились слезами. — Не говорите так. — Почему? Вы спросили. Он поднял банковский лист. — Вот здесь написано, что мы стали ещё богаче. Анна Кирилловна молчала. — Смешно, правда? — продолжил он. — Наши деньги растут, а наша жизнь становится всё меньше. — Василий… — Я мог бы купить ещё один дом. Два. Десять. Мог бы жить где угодно, нанять лучших врачей, держать десятки слуг. Но что мне с этого? Он сжал бумагу в руке. — Я хочу сына. И хочу, чтобы вы были здоровы. Анна Кирилловна протянула руку. — Подойдите ко мне. Он встал и сел рядом. Она положила голову ему на плечо, как не делала уже много лет. — Вы боитесь остаться один, — тихо сказала она. Василий Фёдорович не ответил. Потому, что это была правда. Он боялся этого почти до ужаса. Пока рядом была Анна Кирилловна, оставался хоть кто-то, с кем можно было сказать «наш сын». Кто помнил маленького Евгения, его первые шаги, болезни, шалости, университет, тот дом в Петербурге. Если не станет её, вся их прежняя жизнь останется только в памяти одного старика. — Я не хочу вас терять, — прошептал он. Анна Кирилловна закрыла глаза. — А я не хочу, чтобы вы жили так, будто меня уже нет. Он крепче обнял её. За окнами стоял чужой немецкий вечер. На улице говорили на другом языке, в соседних домах жили люди, для которых имя Сокольских ничего не значило. Здесь они были просто пожилой русской парой с большим состоянием. Василий Фёдорович смотрел в темноту за окном и чувствовал, как жизнь действительно уходит из рук — медленно, бесшумно, не спрашивая, сколько у него денег и какое имя он носит. Он всю жизнь копил то, что считал прочным. Состояние. Положение. Связи. Дом. А оказалось, что самое дорогое никогда ему не принадлежало и не подчинялось. Любимого человека нельзя удержать деньгами. Сына нельзя выкупить из судьбы. А время вообще не продаётся. ** Евгения Соколовского сначала везли на почтовых лошадях, меняя их на станциях. Днём он сидел между жандармским унтер-офицером и конвойным, ночью его запирали в этапном помещении или в отдельной комнате при остроге. Дорога шла на восток через города, которые Евгений прежде видел только на картах. Зима отступала медленно. В одном месте колёса вязли в талом снегу, в другом дорогу заливало водой, потом снова ударяли морозы, и колеи превращались в твёрдые ледяные борозды. После трёх лет одиночества мир оглушал его. Скрип колёс, крики ямщиков, собачий лай, разговоры на станциях, звон колокольчиков — всё казалось неестественно громким. Люди говорили одновременно, перебивали друг друга, смеялись, ругались, и Евгений не успевал понимать сказанное. На первой большой станции смотритель спросил его