. Я велела насыпать зерна на поднос возле крыльца и в саду. Не знаю, поможет ли это, но...
. Я велела насыпать зерна на поднос возле крыльца и в саду. Не знаю, поможет ли это, но пусть хотя бы попробуют прилетать». Или: «Сегодня весь день шёл снег, и к вечеру стало так тихо, что мне казалось, будто Медовая совсем исчезла и кроме нашего дома ничего больше нет». Она нигде не писала: «Мне одиноко». Но Тихон слышал это в каждой такой строке. Особенно тяжело становилось вечером. В Петербурге рано зажигали лампы, за окнами шумели экипажи, на улице слышались голоса, а он сидел в старом отцовском кабинете и перечитывал Наденькины письма. Иногда представлял её одну в большой Медовой, в комнате возле окна, с Анной Карловной где-то неподалёку, и ему хотелось бросить всё, приказать закладывать лошадей и ехать домой. Но уехать он не мог. Елена Фёдоровна после смерти мужа словно перестала сопротивляться болезни. Прежде слабая, но ещё державшаяся, теперь она угасала с каждым днём. Тихон видел это и понимал, что оставлять мать нельзя. — Ты опять получил письмо? — спросила она однажды, заметив конверт в его руках. — От Наденьки. — Как она? — Пишет, что всё хорошо. Елена Фёдоровна слабо улыбнулась. — Значит, плохо. Тихон поднял глаза. — Почему? — Потому что, если бы действительно всё было хорошо, она бы написала тебе десять страниц жалоб на учителей, прислугу и скуку. Он невольно усмехнулся. — Вы её почти не знаете. — Мне достаточно знать тебя. Она помолчала и спросила: — Очень рвёшься домой? Тихон не стал лгать. — Очень. — Езжай. — Нет. — Со мной останутся люди. — Я сказал — нет. Елена Фёдоровна посмотрела на сына долго и устало. — Упрямый. Весь в отца. Тихон отвернулся. С уходом отца дом стал старше, тише, словно вместе с хозяином из него ушла какая-то часть привычного порядка. В конце февраля не стало и Елены Фёдоровны. Тихон был возле неё до последней минуты. После смерти отца он успел приготовиться к худшему разумом, но оказалось, что к этому нельзя приготовиться. Когда в доме во второй раз за одну зиму воцарилась та особенная тишина, которая бывает только после смерти близкого человека, он впервые почувствовал себя совершенно осиротевшим. Родителей больше не было. И странным образом именно тогда он особенно ясно понял, почему так рвётся в Медовую. Там его ждали. Не по обязанности. Не потому, что он был хозяином. Там была Наденька. Но прежде, чем к ней уехать, нужно было закончить дела. Тихон несколько дней почти безвыездно провёл за бумагами. Оказалось, что столичная жизнь родителей держалась значительно скромнее, чем представлялось со стороны. Дом был старый, не слишком большой и вовсе не роскошный. Медниковы сохраняли известное имя и прежние знакомства, однако настоящего богатства в Петербурге не было. Основные деньги приходили из Медовой. Те самые суммы, которые Тихон годами отправлял родителям. Отец состоял компаньоном на мыльном заводе, однако доход от его доли оказался не столь велик. Денег хватало на содержание дома, прислугу, привычные расходы, но не более того. Тихон долго просматривал счета, потом отложил бумаги и сказал человеку, помогавшему ему разбирать дела: — Дом продавать не будем. — Совсем? — Совсем. — А жить здесь кто будет? Тихон посмотрел вокруг. Он уже представлял Наденьку взрослой. Представлял, как однажды привезёт её сюда, покажет комнаты, устроит дом иначе. — Пока оставим управляющего. — А завод? — Долю тоже не трогать. Пусть остаётся, как есть. Ему не хотелось спешно избавляться от всего, что связывало Медниковых с Петербургом. Тем более теперь этот дом мог однажды понадобиться им самим, когда Надежда Матвеевна станет совсем взрослой. До этого было не так уж долго – года три-четыре. За время вынужденного пребывания в столице Тихон несколько раз выезжал к старым знакомым. Многие помнили его совсем другим — молодым, ещё не замкнувшимся в Медовой. Его встречали с удивлением, расспрашивали о жизни, о хозяйстве, о родителях. Продолжение.