Горький мёд 169
Горький мёд 169 Начало Анна Карловна сидела напротив и ждала. — Что пишет Тихон Константинович? — Дедушка умер. Гувернантка перекрестилась. — Царствие небесное. Наденька помолчала. — Батюшка не вернётся. — Совсем? — Пока нет. Его маменька больна. Голос всё-таки дрогнул. Анна Карловна пересела ближе. — Значит, нужно сделать так, чтобы он мог быть спокоен за Медовую. Надежда кивнула. Именно это она и сделала. Следующие недели превратились в странную смесь взрослой самостоятельности и детского ожидания. Утром Наденька держалась деловито, занималась, распоряжалась домом, разговаривала с Демьяном. А к вечеру начинала прислушиваться: не подъехал ли экипаж? Не привезли ли письмо? Однажды принесли приглашение от Щукиных. Надежда узнала почерк Марьи Ивановны ещё на конверте. Та приглашала их приехать в город. Наденька долго сидела с письмом в руках. Ей очень хотелось. Она представляла гостиную Щукиных, Марью Ивановну, Сергея Григорьевича. И, конечно, Алексея. Но ехать одна она не могла. В ответ она написала вежливо, что Тихон Константинович вынужден находиться в Петербурге из-за семейных обстоятельств, а потому воспользоваться приглашением сейчас невозможно. Письмо переписывала трижды. Анна Карловна наблюдала за ней. — Вы очень расстроены? — Нет. — Надежда Матвеевна. Она положила перо. — Немного. — Из-за того, что нельзя поехать? — Конечно. Анна Карловна ничего больше не спрашивала. А вечером Наденька снова писала Тихону: «Сегодня получила приглашение от Марьи Ивановны. Я ответила отказом, как и следует. Без вас ехать, разумеется, невозможно. Не думайте, пожалуйста, что я жалуюсь. Просто в доме без вас стало ужасно тихо». Зима затянулась. Тихон в каждом письме надеялся, что вскоре сможет вернуться, и всякий раз обстоятельства удерживали его. Елена Фёдоровна то чувствовала себя немного лучше, то снова слабела. Оставить её в таком состоянии он не мог. Наденька постепенно перестала спрашивать в ответных письмах: «Когда вы приедете?» Она поняла, что батюшке самому тяжело отвечать. Вместо этого писала о Медовой. О том, что Демьян отправил очередную партию муки. О новом учителе, который оказался строгим и задаёт слишком много. О журналах Марьи Ивановны. О том, что Анна Карловна не разрешает заказать ковёр без его согласия. Иногда в конце всё-таки появлялась строчка: «Я очень скучаю». А потом: «Но у нас всё хорошо. Не беспокойтесь». К середине зимы она действительно стала другой. Прислуга уже не смотрела на неё, как на девочку, которой хозяин на время разрешил распоряжаться домом. Демьян сам приходил сообщить о важных делах. Анна Карловна всё реже вмешивалась в её решения. Надежда Матвеевна научилась просыпаться утром не только с мыслью о занятиях или ожидаемом письме, но и с вопросом: что сегодня нужно сделать? Только вечерами оставалась прежней Наденькой. Она заходила в кабинет Тихона, где никто не сидел за письменным столом, брала его последнее письмо и перечитывала. Потом подходила к окну. За ним лежала заснеженная Медовая. Где-то очень далеко был незнакомый Петербург. Там находился человек, которого она всю жизнь называла то дядюшкой, то батюшкой и без которого впервые должна была прожить столько дней. И чем дольше длилась эта зима, тем яснее Наденька понимала: быть взрослой она хотела гораздо сильнее до тех пор, пока взрослость не потребовала от неё самой ждать, решать и оставаться одной. Письма из Медовой приходили исправно. Тихон Константинович узнавал почерк Надежды и всякий раз откладывал всё, чем был занят, чтобы прочесть письмо сразу. Она писала много, но почти никогда не жаловалась. Сообщала, что в доме всё благополучно, Демьян исправно занимается хозяйственными делами, занятия идут своим чередом, Анна Карловна по-прежнему сердится, если она слишком долго сидит с книгой по вечерам. Иногда среди этих спокойных сообщений вдруг попадалась одна фраза, от которой Тихон надолго замирал над листом. «У нас намело столько снега, что дорожку к саду сегодня расчищали с самого утра. Мороз стоит ужасный. Вчера нашли под окном замёрзшую птичку