себя дорожный плащ и набросил ей на плечи.
себя дорожный плащ и набросил ей на плечи. — В дом. Она вцепилась в его руку. — Нет, сначала скажите: вы теперь никуда не уедете? Тихон посмотрел на неё. Вопрос прозвучал слишком серьёзно. — Пока не собираюсь. — Это не ответ. — Хорошо. Я дома. И больше без вас никуда не уеду. Только тогда она улыбнулась. В передней уже собрались Анна Карловна, Демьян, прислуга. Все говорили одновременно, спрашивали о дороге, принимали вещи. Наденька не отходила от Тихона ни на шаг. — Вы похудели. — А вы выросли. — Я не выросла. — Выросли. — Это платье. — Конечно. Анна Карловна наконец вмешалась: — Надежда Матвеевна, дайте человеку хотя бы раздеться с дороги. — Я ничего не делаю. — Вы держите его за руку. Наденька посмотрела и действительно обнаружила, что всё ещё держит Тихона за пальцы. Она отпустила. Через минуту снова оказалась рядом. Подарки разбирали вместе. Тихон привёз гораздо больше, чем собирался. Будто за месяцы разлуки пытался купить всё то, что, проходя мимо петербургских витрин, связывал с Наденькой. Были книги. Ноты. Новые перчатки. Ткани. Несколько красивых вещиц для комнаты. Надежда открывала одну коробку за другой и не знала, чему радоваться сильнее. — Батюшка, зачем столько? — Не нравится? — Нравится! Но зачем всё сразу? — Потому что я долго отсутствовал. Она достала книгу, которую давно хотела прочитать, и сразу прижала к груди. — Вы помнили? — Вы написали о ней в трёх письмах. — Я просто упоминала. — Трижды. Наденька рассмеялась. Потом вдруг стала серьёзной. — А я вам тоже кое-что приготовила. — Что? — Потом покажу. — Почему не сейчас? — Потому что вы сами учили меня не показывать всё любопытство сразу. Тихон посмотрел на неё и рассмеялся так, как не смеялся всю зиму. За ужином Наденька говорила почти без остановки. Рассказывала, как справлялась с домом, как Демьян однажды попытался не показать ей какие-то записи, потому что «там ничего интересного», как новый учитель задаёт слишком много, как Марья Ивановна прислала журналы. — Я выбрала кое-что для гостиной. Тихон насторожился. — Что именно? — Ковёр. — Уже купили? — Нет. Я ждала вас. Он одобрительно кивнул. — Разумно. — И картину. — Надежда Матвеевна… — Вы сначала посмотрите. — Уже боюсь. Она рассмеялась. Потом разговор оборвался сам собой. Надежда посмотрела на него и спросила тише: — Вам очень тяжело было? Тихон сразу понял, о чём она. — Да. — Вы любили дедушку? — Конечно. — И Елену Фёдоровну? — Она была моей матерью. Наденька помолчала. — Я хотела написать вам что-нибудь… такое, чтобы вам стало легче. Но не знала что. Тихон посмотрел на неё с теплом. — Вы писали. — Я про снег писала. — И про снег тоже. — Это же не утешение. — Для меня было утешением знать, что здесь всё живёт. Что вы спорите с Анной Карловной, изучаете счета, выбираете ковры и кормите замерзающих птиц. Она тихо улыбнулась. — Я очень скучала. — Я знаю. — Как? — По вашим письмам. Наденька хотела возразить, что почти не жаловалась, но передумала. Вечером, когда хлопоты наконец стихли, они остались в гостиной вдвоём. На столе горели свечи, за окном слышалась редкая капель. Наденька устроилась рядом с Тихоном на диване и, совсем, как в детстве, взяла его за руку. Он посмотрел на их сцепленные пальцы и вдруг остро почувствовал, насколько сильно соскучился по этому простому движению. В Петербурге вокруг него были люди, разговоры, дела, знакомые лица, но никто не брал его так за руку. Никто не смотрел на него с такой безоговорочной доверчивостью. Тихон накрыл её пальцы ладонью и медленно провёл большим пальцем по тыльной стороне руки. — Мне очень жаль, что ваши родители умерли, — вновь сказала Надежда тихо. Он повернулся к ней. В её голосе не было ни привычной молодой любознательности, ни желания сказать правильные слова. Она действительно переживала его боль. — Мне тоже жаль, Наденька. Но они уже были немолоды и оба долго болели. — Вы будете по ним скучать? Тихон задумался. — Да. Наверное, больше всего мне будет не хватать их писем. Мы редко виделись. Я давно привык жить отдельно, в Медовой, а они — в Петербур