Все мы немножко дикобразы, каждый из нас по-своему дикобраз.
Все мы немножко дикобразы, каждый из нас по-своему дикобраз. «Лучшие кандидаты на близость — вовсе не те, кто не причинит нам боли: таких людей не существует. Скорее, это те, кто хотя бы немного понимает, как именно они будут причинять её, и способен предупредить нас об этом заранее, в подходящий момент, с изяществом и долей юмора. На первых свиданиях нам стоило бы сразу обратиться к потенциальному партнёру с меланхолической улыбкой и спросить: «Итак, а как именно ты собираешься колоть меня своими иглами?» Из музейного описания: В музее З. Фрейда в Лондоне есть этот экспонат под номером 11: “Металлическая фигурка дикобраза с иглами Австрия, 1909. Бронза». «Дикобразы — травоядные грызуны, покрытые острыми иглами; у них есть лишь тонкий слой подкожного жира, помогающий сохранять тепло. Холодными ночами им приходится тесно сбиваться вместе в норах с другими представителями своего вида — но, делая это, они часто сильно ранятся об иглы соседей. Нередко на рассвете можно увидеть дикобразов, выбирающихся из-под земли со следами крови друг друга на теле. За свою защиту этим грызунам приходится платить высокую цену: выбор стоит между переохлаждением и ранением. З. Фрейд много размышлял о дикобразах и, отдавая дань их затруднениям с близостью, поставил бронзовую фигурку одного из них на свой письменный стол — сначала в Вене, а затем в Лондоне, где она находится и по сей день. Когда пациенты подробно рассказывали ему о своих мучениях — о жёнах, чувствовавших себя нелюбимыми, мужьях, неспособных хранить верность, партнёрах, которые не слышали жалоб друг друга, соблазнителях, способных желать лишь тогда, когда их отвергали, — Фрейд мог взглянуть на острые, как бритва, бронзовые иглы и понять: то, что он слышит, — не отдельные случаи несчастья, а всё новые примеры тех рисков, с которыми мы сталкиваемся всякий раз, когда ищем — как нам и необходимо — альтернативу пребыванию наедине с собой. Психоанализ впоследствии создал беспрецедентное понимание того, почему мы так склонны до крови ранить самих себя в отношениях. Каждый из нас вступает во взрослую жизнь с такой историей за плечами, которая уменьшает наши шансы на удовлетворённость в настоящем. Первые недели страсти могут пройти вполне благополучно, но вскоре наше сложное прошлое начинает давать о себе знать. Когда-то, в детстве, нас заставляли чувствовать себя никчёмными и испытывать стыд; теперь любовь другого человека кажется нам нереальной, и мы постоянно ставим её под сомнение и подвергаем испытаниям. Или же детство оставило нас тревожными из-за ненадёжности других людей, и потому мы без конца просим заверений и требуем доказательств верности — что в конце концов отталкивает именно того человека, которого мы так хотим удержать рядом. Мы можем казаться милыми, у нас бывают добрые минуты, мы вовсе не постоянно встревожены; и всё же каждый из нас покрыт иглами, которые будут колоть и тяжело ранить любого, кто окажется достаточно безрассуден, чтобы приблизиться к нам. Мы тратим слишком много времени на сожаления о своих конкретных выборах и слишком мало — на то, чтобы находить меланхолическое утешение в понимании: задача близости из-за колючести нашей психики по самой своей природе оказывается мучительно и почти неразрешимо сложной. Лучшие кандидаты в партнёры — вовсе не те, кто не причинит нам боли: таких людей не существует. Это скорее те, кто хотя бы немного понимает, как именно они будут причинять нам боль, и способен заблаговременно предупредить нас об этом — с тактом и долей юмора. На первых свиданиях за ужином нам стоило бы научиться поворачиваться к потенциальному дикобразу и с меланхолической улыбкой спрашивать: «Так как же именно ты будешь колоть меня своими иглами?» (Ален де Боттон).