Погоревала семья и жить дальше стали. Тихон вступил в хозяйские права (другие братья не...
Погоревала семья и жить дальше стали. Тихон вступил в хозяйские права (другие братья не претендовали). Дом большой, – самострой – это вам не колхозные однотипные домишки. Николай, хоть и погуливал всю жизнь, но заработанное в семью нёс, и руки из правильного места росли. Выстроил дом квадратный, огромный. Комнаты широкие, везде двери деревянные в две створки, массивные. Каждому сыну в доме по комнате! Любил Николай размахнуться. Веранда большая, резными окнами выставлена. Крыльцо без ступенек, зато с козырьком двускатным. Долго строили дом отец, но к смерти своей успел, так что досталось жене и сыну обширное хозяйство – конём гулять в доме можно. Но везде уют - заслуга рукодельницы Таисии. Летом дом нараспашку. Зимой дровами пахнет. Поленница небольшая у печки и всегда в ней дрова от снега сохли, а в печке, отделанной кафелем огонь трещит. Вот и Тихон надумал жениться, спустя четыре года после смерти отца. Сам на ногах крепко стоит – заслуженный скотник на ферме. В уборку помощником комбайнёрам уходил. Получал он больше других, скрывать тут нечего - по заслугам. Но своего хозяйства мало держали, ровно столько, сколько надо. Таисия Григорьевна – святая женщина. Спокойная, терпеливая, никогда никто не слышал, чтобы она голос повысила на своих пацанов, и с мужем вроде не ругалась, хотя знала, гуляет, все знали. Даже дети. Это уж потом, как с Тихоном остались, могла выдать ему красного словца, но что толку? С него как с гуся вода. Таюшка всегда держалась достойно, в детях своих старалась лучшее разглядеть и подтолкнуть. Но в Тихоне, как в омуте! Одна муть, и ничего больше не видно. И вот, за ум взялся. Дай бог сложится у него с Олюшкой. Дай бог! – думала Таисия. Девчонку только жалко. Отчего-то весь день о ней думала, хоть бы не отдали её родители за Тишку, сватов на порог не пустили. Но… Сватов приняли, уже ждали. Родители переглядывались, мать едва в обморок не падала, когда Тихон сапожищами своими в дом вступил. Видя, как на дочку смотрит, мать держаться уже не могла – плакала. Муж пытался утешить жену, но куда там! Полон дом гостей, все шумят, балагурят, Тихон больше всех. Оленька глаза прячет, краснеет, одно убегает в другую комнату, на Тихона взглянуть боится. Встретятся взглядами – дыхание замирает. Любила его Оля, так любила, как можно любить только в 17, 18, 19! Всей душою, всем сердцем. Хоть в огонь за ним, хоть в воду! Потеряла голову и никого другого перед собой не видела. Ничему не верила, что о нём говорят, он же пальцем её не тронул, только за ручку держались. Сначала скрытно, совершеннолетняя стала, бежала к нему без оглядки, как родители не закрывали и не прятали дома. Убеждали, увезти хотели подальше, но страшные вещи обещала сделать с собой девочка – глаза стекленели, когда грозилась руки на себя наложить. Отец её с Тихоном разговаривал сто раз, просил оставить дочку, не морочить ей голову, разница меж ними большая – целая пропасть. - Плохо вы меня знаете, - обиженно косился на будущего тестя Тихон, - Олька мне женою будет, и точка! Хоть на край света её увезите, в милицию меня сдайте, но моей будет! Пальцем её не трону, пока сама не дозволит. Мужлан в рабочей одежде, вечно пахнущий комбикормом и едким потом, не пропускающий ни одну молоденькую доярку на ферме, обижался, что не верят ему, опасаются его. А как не бояться? В семье учителей воспитывалась Оля, тихая, прилежная, любимая родителями. Пересеклись они однажды с Тихоном, глянул на неё… и беда с ней приключилась. Заговорил, задурил, околдовал - ворожей. Вроде ничего такого: в кино водил, в девять часов домой возвращал, подарки носил, конфеты коробками, на развес. Зимой всегда добывал мандарины абхазские ящиками. Где только чёрт умудрялся найти. Вёз себе домой и Оле. В общем, вёл себя прилично, как положено до свадьбы. После сватовства вроде стих Тихон, на работе не пропадал, баб на ферме не шлёпал по задам. С ними старался меньше якшаться, языкатые больно. Опять что-нибудь напридумывают, поди отмойся потом. За Тихоном больше славы водилось, чем дела. Вот