Стояла у окна долго. Снег всё шёл. За окном темнело. Она смотрела, как зажигаются огни ...
Стояла у окна долго. Снег всё шёл. За окном темнело. Она смотрела, как зажигаются огни в доме напротив. Там, в чужом окне, кто-то накрывал на стол. Кто-то смеялся. Кто-то жил свою жизнь, не касаясь её. Она отошла от окна. Достала из шкафа старый альбом — тот самый, что листала вчера на кухне, когда позвонила Оля. Села с ним в кресло. Листала. Катя грудная. Катя в песочнице. Катя с папой. Папа молодой, красивый, смеётся. Она не помнила, когда он смеялся в последний раз. Перед смертью он сказал: «Марин, береги Катю. Она без тебя пропадёт». Она пообещала и берегла. Работала на двух работах, недосыпала, недоедала, не покупала себе ничего лишнего. Она выполнила обещание. Катя не пропала. Она выросла, вышла замуж и хочет продать её квартиру. Марина закрыла альбом. Посидела. Потом встала, пошла на кухню. Достала из холодильника кастрюлю. Пельмени раскисли. Она вылила их в унитаз, спустила воду. Помыла кастрюлю. Поставила на сушку. Пошла в спальню. Легла в постель, закрыла глаза. В ушах стояли слова дочери: «Ты лишняя в моей жизни». Лежала и думала: а что, если действительно продать? Что, если Катя права? Что, если она всю жизнь цеплялась за ненужное — за вещи, стены, старые фотографии? Что, если единственный способ сохранить семью — отдать последнее и надеяться, что тебя не выгонят? Она не знала ответа. Ответ знала кто-то другая. Та, что смотрела на неё с фотографии в серванте. Та, что ловила снежинки ртом и кричала: «Мам, смотри, я поймала!» Теперь та девочка ловила другое. Квартиру. Деньги. Удобную жизнь, в которой матери отводилась комната, студия, угол, койка-место... Марина не могла уснуть. На следующее утро она встала, умылась, позавтракала. Достала телефон. Набрала Катю. — Алло. — Мам? — Подумала, — сказала Марина. — Квартиру я не продам. Извини. В трубке долгая тишина. Потом недовольный голос Кати: — Почему? — Потому что это мой дом. Больше у меня ничего нет. И не будет. — А я? — спросила Катя. — Я же твоя дочь. — Да, — сказала Марина. — Ты моя дочь. Но ты взрослая. Ты сама так сказала. Ты говорила, что я должна тебя оставить в покое. Я оставляю. Она нажала отбой. Рука дрожала. Она положила телефон на стол. Пошла в комнату. Села в кресло. Включила телевизор. На экране мелькали лица, кто-то спорил, кто-то плакал, кто-то пел. Она смотрела и не видела. Слушала тишину в телефоне, которая длилась уже не три секунды, а целую вечность. ...Через месяц она получила открытку на день рождения.В почтовый ящик. Без подписи. «С днём рождения» — и всё. Она повертела её в руках. Катин почерк. Открытку купили в супермаркете, на обороте ещё сохранился ценник. Она положила её в сервант, за стекло, рядом с фотографией, где Катя ловит снежинки. Продолжала вставать по утрам. Ходить в магазин, смотреть телевизор. Иногда звонила Кате. Та сбрасывала. Иногда писала сообщения. Катя не отвечала. Марина не обижалась. Точнее, обижалась, но внутри, глубоко, так глубоко, что сама почти не чувствовала. Это было похоже на зубную боль, которая стала привычной. С ней живёшь, спишь, к ней привыкаешь. Однажды шла по улице и увидела впереди Катю. Та выходила из машины, помогала выйти Мише. Они смеялись, о чём-то говорили. Марина остановилась. Катя её не заметила. Марина хотела окликнуть, подойти, но передумала. Постояла, глядя, как дочь уходит в сторону кафе. Потом повернулась и пошла в другую сторону. ...А через два года ей позвонили, опять из больницы. Катя снова попала туда. На этот раз сердце. Переутомление, стресс. Марина выслушала, положила трубку. Надела куртку. Спустилась по лестнице. Поймала такси. Приехала в больницу. В палате Катя лежала у окна. Похудевшая, бледная. Увидела мать и отвернулась. — Ты зачем приехала? — Я твоя мать, — сказала Марина. — Это ничего не значит, — ответила Катя. — Уезжай. Марина постояла. Поставила на тумбочку пакет с апельсинами. Вышла. В коридоре села на кушетку и долго сидела. Мимо шли медсёстры, врачи, посетители. Она никого не видела. Думала о том, что, наверное, это конец. Не ссора, не размолвка, а конец. Просто человек ск