— Я считаю, что мать должна быть с ребёнком, — сказала Нина Петровна так, будто зачитыв...
— Я считаю, что мать должна быть с ребёнком, — сказала Нина Петровна так, будто зачитывала приговор. — Это не мода. Это основа основ. А ты… — А я — не основа, — перебила Лида. — Я человек. И имею право сама решать, как мне жить. Артём обнял Тимошу, поцеловал в макушку. Голос его звучал спокойно, но мягкости в нём уже не было. — Мам, пожалуйста, хватит. Мы благодарны тебе за помощь. Но если она идёт в нагрузку с лекциями — лучше без неё. — Это ты меня сейчас вежливо за дверь выставил? — Нина Петровна поджала губы, будто попробовала что-то кислое. — Я хочу, чтобы мы жили спокойно. Без инструкций из прошлого века. Тишина повисла тяжёлая, как мокрая ткань. Тимоша икнул. Лида встала, достала из холодильника контейнер с едой — разогреть. Нина Петровна всхлипнула, потом схватила сумку и метнулась к вешалке. — На месте Тёмы я бы давно чемодан собрала, королева ты наша недоделанная,— бросила она через плечо и хлопнула дверью. Стало понятно, что осада не закончилась. Просто сменила форму. ...Утро было тихим. Не мёртвой тишиной, когда боишься пошевелиться, а живой — с шорохами, зевками, скрипом стула. Тимоша сидел в стульчике, беззубо улыбался, махал ложкой, будто дирижировал невидимым оркестром. Артём, невыспавшийся, но собранный, пытался ее отобрать. В кастрюле тихо булькал суп. В ванной гудела стиралка — ритмично, успокаивающе. Телефон зазвенел как всегда неожиданно... Нина Петровна. Артём прижал трубку плечом и одновременно вытирал пюре с подбородка сына. — Привет, мам. — Привет. Ты там вообще живой? Или Лида уже всё за тебя решает? — в голосе свекрови была та лёгкость, которая тяжелее свинца. Артём вздохнул. Поправил нагрудник на сыне. — Всё нормально. Гуляем, едим, спим. Тимоша уже пытается сам держать ложку. Представляешь? — Лучше бы грудь ему давали, а не эти ваши ложки. Я тут читала: у таких детей потом нет связи с матерью. Проблемы в школе, в социуме. Скажи ей это, пока не поздно. Артём сжал зубы. Он устал не от подгузников и не от недосыпа — от необходимости оправдываться. За свою жизнь. За свой выбор. — Он здоров. Он улыбается. У него есть мама и папа. И нам с Лидой — хорошо. Этого достаточно. — Ей-то, может, и хорошо, — фыркнула Нина. — А мне больно смотреть, как ты чахнешь. Ты был таким умным, мужиком был. А теперь живёшь у плиты и стираешь слюнявчики. Он не стал спорить. Просто сказал, что Тимоша просится на ручки, и сбросил звонок. Лида всё слышала. Но промолчала. Иногда тишина — тоже ответ. Через час Лида вышла из подъезда. И сразу увидела её. Нина Петровна стояла у скамейки, сжимая ремень сумки так, будто это спасательный круг. Лицо решительное, глаза — как два прожектора. Лида пошла мимо. — Не делай вид, что не видишь меня! — Я и не делаю. Просто опаздываю. Нина Петровна засеменила следом, будто боялась не успеть. — Слушай, а зачем ты вообще родила? Честно. Всё время в офисе. Ребёнок с бутылочкой. Мужа загнала в декрет. Ты — мать или соседка? Лида вздрогнула. Но не остановилась. Достала наушники. — Я с тобой разговариваю! — голос свекрови стал громче. — Ты издеваешься над моим сыном. Думаешь, он вечно будет терпеть? Хочешь, я в опеку позвоню? А я позвоню ведь, имею право, как бабушка. Хоть ребёнок под присмотром будет.