Тут Лида остановилась. Повернулась. В голове что-то щёлкнуло, как предохранитель.
Тут Лида остановилась. Повернулась. В голове что-то щёлкнуло, как предохранитель. — Попробуйте. Только имейте в виду: всё, что вы сейчас сказали, я могу зафиксировать. На диктофон. И использовать против вас, если понадобится. Она пошла дальше. Не оглядываясь. А Нина Петровна осталась стоять у подъезда — красная, обиженная, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Дома Лида всё рассказала мужу. Артём слушал, кивая, будто каждое слово падало ему на плечи. — Всё. Больше она не придёт, — сказал он, качая головой. — Я ей написал. Она моя мать, но это уже далеко заходит. Позже, когда Тимоша уснул, они сидели вдвоём в гостиной. Смотрели на светильник в виде камина — тёплый свет почти обманывал: казалось, что где-то рядом трещит огонь. За окном лежал февральский снег, сверкающий, как битое стекло. Но в квартире было тепло. И пусто — не пугающе, а так, будто освободилось место для чего-то нового. А у Нины Петровны вечер шёл иначе. На столе — тарелка с пельменями, салат и бутылка красного. Рядом — Зина, соседка, женщина с голосом, который слышно на три этажа. — Да пошли они все, — заявила Зина, запихивая в рот пельмень. — Моя тоже стерва. Я ей сказала: не нравится — уходи. Нина кивнула, но улыбка вышла кривой, как сломанная резинка. Пельмени остывали. Вино грелось. А слова Зины царапали где-то внутри. Зина рассказывала, как поставила зятя на место. А потом её не позвали на день рождения внучки. Потом — ещё один конфликт, уже с дочерью. Теперь никто не звонит. — Молчат. Ждут, что я на коленях приползу? Ха! Никогда! Не дождетесь! Тогда Нина смеялась вместе с ней. А сейчас вдруг подумала: а не будет ли с ней так же? Не останется ли она одна — с бутылкой, холодными пельменями и гордостью, которая греет только первые пять минут? Перед сном она долго ходила по квартире. Остановилась у полки с фотографиями. Артём — в первом классе, смешной, в синей куртке. Потом — выпускной, свадьба, роддом. Лида на всех снимках — собранная, уверенная. «Сразу было видно, что ей не кастрюли мыть», — мелькнуло в голове. Но теперь это звучало не как упрёк, а как факт.