Она взяла куртку, шапку и вышла. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Медсест...
Она взяла куртку, шапку и вышла. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Медсестра выглянула из ординаторской, увидела её и подошла. — Что с вами? Вам плохо? — Нет, — она выпрямилась. — Всё хорошо. Я пойду. Она спустилась на первый этаж. Вышла на крыльцо. Села на лавочку. Достала телефон. Экран был тёмный — села батарея. Она убрала телефон в карман и стала смотреть на дорогу. ...Через три часа из дверей больницы вышла Катя. Без шапки, куртка нараспашку. Увидела мать на лавочке, дёрнула головой. — Ты ещё здесь? — Автобуса жду. — Какого автобуса? Тут даже остановки нет. Марина промолчала. Катя постояла, переминаясь с ноги на ногу. — Ладно. Пойдём. Тут кафе за углом. Кофе выпьем. Они пошли. Кафе было дешёвое, с липкими столами и запахом подгоревшего масла. Катя взяла себе кофе, бутерброд. Матери не предложила. Сидела, жевала, смотрела в телефон. Марина сидела напротив, не снимая куртки. — Мам, — сказала Катя, не поднимая глаз от экрана. — Ты только не обижайся, но я серьёзно говорю. Хватит за мной таскаться. У меня своя жизнь. Ты в ней лишняя. Ты понимаешь? Марина молчала. — Я не говорю, что ты плохая, — продолжала Катя, её палец быстро скользил по экрану, открывая мессенджер. — Ты хорошая, правильная. Ты всю жизнь вкалывала, себя не жалела. Смелая, родила вон меня почти в сороковник. Но это твой выбор. А мне с этим грузом жить. Я звоню редко, потому что мне не о чем с тобой говорить. Ты о чём рассказываешь? О поликлинике, о ценах на гречку, о том, что кто-то там опять замуж вышел. Мне это неинтересно. Мне тридцать шесть лет. У меня работа, долги, муж. У меня своих проблем хватает. А ты лезешь со своей заботой, и я чувствую себя виноватой. Но я не сволочь. Я просто хочу жить свою жизнь. Без оглядки. Ты можешь это понять? Марина смотрела на дочь. На её пальцы, быстро бегающие по экрану. На рот, жующий бутерброд. На лёгкую, едва заметную дрожь в руке. — Могу, — сказала она. — Вот и хорошо. Я рада, что ты поняла. Я тебе звонить буду, ты не думай. Раз в неделю. Или раз в две. Просто… без фанатизма, ладно? Без этих ночных поездок. — Ладно. Катя допила кофе, бросила салфетку на стол. — Мне пора. Давай. Аккуратнее там. Она встала, скользнула рукой матери по плечу и вышла. Дверь кафе хлопнула, звякнул колокольчик. Марина осталась сидеть за липким столом. Перед ней стояла пустая чашка дочери с бурым кофейным осадком на дне. Она смотрела на эту чашку долго, пока официантка не подошла и не спросила, будет ли она что-то заказывать. — Нет, — сказала она. — Спасибо. Встала и вышла. ...На автобусной остановке стояли люди — утренняя смена, рабочие с завода, студенты. Марина встала в сторонку и ждала. Подошёл автобус. Она зашла, села у окна. Автобус тронулся, поплыли мимо серые дома, вывески, реклама. На мосту она посмотрела вниз, на реку, на свинцовую воду, и вспомнила, как водила Катю сюда в детстве. Они бросали камешки, и Катя радовалась, когда получалось четыре «блинчика». «Мам, смотри! Четыре! А ты говорила — не умею!» Марина улыбалась тогда и трепала её по голове. Сейчас она не улыбалась. Дома она сняла мокрую одежду, развесила на батарее. Прошла на кухню. Поставила на плиту кастрюлю с водой для пельменей. Зачерпнула ложкой, попробовала. Соли мало. Досолила, помешала. Выключила плиту. Села за стол. Наливать себе чай не стала. Посидела, глядя в одну точку. Потом встала, взяла телефон и написала Кате сообщение: «Пельмени свежие. Приезжай, когда сможешь». Ответ пришёл через час: «Ок». Ещё через час: «На выходных, может, заскочу. Не обещаю». Марина прочитала. Выключила телефон. Налила себе чай, выпила. Помыла тарелку. Пошла в комнату. Села в кресло, включила телевизор. Показывали какое-то ток-шоу — кричали, спорили, махали руками. Она смотрела, но не видела. Думала о том, что Катя сказала в кафе. «Ты всю жизнь работала, себя не жалела. Но это твой выбор». Она прокручивала эти слова, пытаясь понять, в какой момент дочь перестала видеть в ней мать и начала видеть обузу.