Артём подключился не сразу, но подключился: он искренне не видел в «сидении с ребёнком»...
Артём подключился не сразу, но подключился: он искренне не видел в «сидении с ребёнком» ничего сложного, зато очень хотел порыбачить. Раиса Степановна согласилась. С боем. С тысячей оговорок. С лицом человека, которого загнали в угол, где нет ни выхода, ни даже двери. В выходные она просидела с внуком четырнадцать часов. Уложила. Накормила. Вытерла. Помыла. Успокоила. Уложила снова. Опять помыла... В понедельник утром она стояла на кухне, бледная, с красными глазами, и держала чашку чая так, будто это был её единственный якорь. — Я к себе поеду, — сказала она тихо, не глядя на Вику. — Квартирантов я уже выгнала. А с кредитом потом разберусь... Вика замерла. Она готовилась к чему угодно — к скандалу, к обидам, к новой порции «раньше было лучше». К этому она не готовилась. — Раиса Степановна… — Не надо, — свекровь подняла ладонь. — Я поняла. Всё поняла. Твой дом, твоя посуда, твой воздух, твоя жизнь. Живите. Я не буду мешать. — Я не хотела… — Хотела, — Раиса Степановна посмотрела на неё впервые за утро. Прямо. Устало. Без злости. — И правильно. Я сама напросилась. Сама и получила... Внезапно Вика увидела её не как противницу. Увидела женщину, которой шестьдесят два, у которой болит сердце и ноет спина, которая переставляла кастрюли и наливала чай не из вредности, а потому что больше не знала, как быть нужной. Когда Раиса Степановна уехала, квартира стала не просто тише. Она стала другой. Как будто сняли тяжёлое пальто, которое висело в прихожей все эти недели. Вика ходила по комнатам и трогала вещи. Кофемашина стояла на месте. Место, где раньше стояла посудомойка, было просторным и никуда не торопилось. Артём вернулся с работы позже обычного. Сел на диван, вытянул ноги, посмотрел на жену. — Позвонил маме, — сказал он. — Сказал, что с кредитом все равно поможем. И без экономии. И сдачи квартиры. Она долго молчала. Потом спросила, как Мишка. — И что ты ответил? — Что Мишка сказал «мама». Нечетко, конечно. Но сказал. Вика села рядом. Прижалась. За окном темнело — без спешки, так, как умеет темнеть только в октябре, когда день сдаётся без борьбы. — Прости, что не услышал тебя раньше, — сказал он тихо. — Что я всё время был посередине. Между вами. И не защищал. — Я тоже хороша, — Вика положила голову ему на плечо. — Я играла. Хитрила. Делала все, чтобы ей стало трудно. — Сработало же. — Сработало. А мне от этого не очень... Он не стал спорить. Просто обнял её — крепко, так, как обнимают, когда слов уже не хватает. Мишка забормотал во сне в кроватке за стеной. За окном падал первый ноябрьский снег — редкий, тихий, как будто тоже боялся помешать. «Мы не обязаны быть одинаковыми, чтобы быть семьёй, — подумала Вика. — Мы обязаны быть честными. Хотя бы друг с другом». Она закрыла глаза. И впервые за долгое время выдохнула — глубоко, свободно, без оглядки на обстоятельства...