Она молча подняла его, за стол усадила, напоила чаем, накормила, уложила на кровать. Ут...
Она молча подняла его, за стол усадила, напоила чаем, накормила, уложила на кровать. Утром истопила баню. Саша вышел из неё другим — не счастливым, нет, но словно чистым не только телом. Сел за стол, глянул в чашку с квасом и заговорил, не поднимая глаз: — Настя ушла. Забрала дочку. Квартиру я им оставил. А я... я пить начал. Сначала с друзьями, потом один. С работы выгнали. Дальше — некуда было падать. И вдруг понимаю: идти-то мне и некуда. Кроме как к тебе. Прости меня, бабуль. Мария Захаровна не стала ругаться. Накрыла его руку своей, шершавой, узловатой, и сказала: — Будешь у меня жить. Но пить тебе я не позволю. Земля не любит пьяных рук. А работящему — всегда поможет. Займись домом. Отремонтируешь дом — отремонтируешь и себя. Сначала было тяжко. Он просыпался с дурнотой, злился на всё: на себя, на тихую улицу, на скрип половиц. Но бабушка не торопила. Давала работу по силам: забор, дрова, колодец. Руки заняты — голова занята. Так это и работает. Потом он завёл коз. Сначала одну, потом ещё двух. Молоко они давали вкусное, чистое, и покупатели нашлись быстро. Потом научился делать сыр — плотный, с лёгкой кислинкой. За ним стали ездить из города. Маленькое дело выросло из ничего, как из семени — куст. Дом ожил. Крыша перестала течь, окна просветлели, забор выпрямился. Саша работал и чувствовал, что что-то внутри него тоже выпрямляется — медленно, с болью, но верно... ...Когда Марии Захаровны не стало, он не уехал. Построил новый дом — светлый, просторный. С большой верандой вместо скрипучего крыльца. Он знал: она бы одобрила. А на погост когда приходил, садился на скамейку и говорил шепотом, чтобы не потревожить тишину: — Спасибо, бабуль. Ты была права. Этот дом меня и спас. И ему чудилось, что в шелесте листвы — её голос, такой же добрый и родной, каким она звала его когда-то домой с улицы...