омаете мебель, перевернёте всё вверх дном, но так, чтобы никого не тронуть. Ни бабу, ни...
омаете мебель, перевернёте всё вверх дном, но так, чтобы никого не тронуть. Ни бабу, ни мальчишку. Мало шума, чтоб соседи не сбежались. Много страха, чтобы она поняла, что мы не шутим. Она должна испугаться до смерти. – А если это её не напугает? – спросил Игнат. – Тогда через пару дней выкрадете мальчишку, – ответил Егор ровно. – Заберёте его, увезёте и спрячете так, чтобы никто не нашёл. А, да! Скажете ей, что вернёте его только тогда, когда старик подпишет бумаги. Игнат переступил с ноги на ногу. – А если она за помощью побежит? – Не побежит, – ответил Егор. – Если всё сделаете правильно: ночью, чтоб никто ничего не видел и не слышал. Всё должно выглядеть серьёзно, но без фанатизма. Не калечить. Только напугать. Понятно? – Понятно, – кивнул Игнат. *** Татьяна не видела Тимура уже несколько дней, но успокоится так и не смогла. Что, если он решит забрать у неё Алёнку? Вдруг решится выкрасть её или придумает ещё что-то? Татьяна прикрыла глаза ладонью: она привязалась к девочке ещё в то время, когда Василина жила с ней в одном доме, а теперь и вовсе считала её своей. Нет, никакому Тимуру она её не отдаст, пусть он даже не мечтает об этом. Ну а если у него не такие уж плохие намерения? Чисто по-человечески он всё-таки имеет право видеться с девочкой, раз уж она доводится ему племянницей. Чёрт, какая же всё-таки сложная штука эта жизнь. Татьяна ненавидела Василину, но воспитывала её дочь, боялась Тимура, но уже хотела позволить ему видеться с малышкой-племянницей. – Ладно, поживём-увидим, – сказала она сама себе. – Если только поживём, конечно… *** Василий Егорович лежал в больничной палате и думал о Полине, о Мите, о доме. Сердце уже болело не так сильно, как в первые дни, но слабость была такая, что руки не поднимались, и всё-таки он решил вернуться в Сосновку, потому что знал – те люди не отступятся. А он лежал здесь, беспомощный, как старый пень, в то время как там решалась судьба всего, что ему было дорого. Он приподнялся на локте, потом сел. Голова закружилась, но он заставил себя встать и сделал шаг к стулу, где лежала его одежда. – Василий Егорович! – заглянувшая в палату медсестра всплеснула руками. – Вы что делаете? Вам лежать надо! – Мне домой надо, – ответил он глухо. – Вы хотите умереть? – Хочу, – сказал старик. – Но дома, не здесь. Не в казённой палате. – И слышать не хочу! – медсестра силой усадила его на кровать. – Ложитесь! Немедленно! Я сейчас врача позову! – Позови, – согласился Василий Егорович. – Пусть придёт. Я ему сам всё скажу. Врач пришёл через полчаса и сел на стул рядом с кроватью: – Ну что, бунтуем? – спросил он. – Не бунтую, – ответил старик. – Домой хочу. – Домой нельзя, – сказал врач твёрдо. – Сердце у вас, как пороховая бочка. Одно резкое движение, один нервный срыв – и всё. Понимаете? Всё. – Понимаю. – Тогда лежите. И не заставляйте медсестёр за вами бегать, они не для этого здесь. Василий Егорович помолчал. Потом посмотрел на врача внимательно. – Скажите, доктор. Вот если я здесь останусь, я выживу? Врач замялся. – Мы делаем всё возможное. – Это не ответ. Я спрашиваю прямо: выживу или нет? Врач вздохнул. – Может быть, если будете лежать и перестанете волноваться. Василий Егорович кивнул: – Ладно, – сказал он. – Полежу. Только позвольте мне позвонить с поста. Мне очень надо, правда.