рава во дворе - куцая, пыльная, будто неживая. И солнце за домами пряталось слишком ран...
рава во дворе - куцая, пыльная, будто неживая. И солнце за домами пряталось слишком рано. И люди... люди бежали мимо, уткнувшись в свои аппараты, не здороваясь, не глядя по сторонам. На сердце становилось всё тяжелее, будто туда свинца залили. А на четвёртый день Валентина Михайловна просто не встала. Анна вернулась с работы и обнаружила мать в постели. Лицо серое, взгляд потухший. Мать не ела, не пила и даже не отвечала на вопросы, только тихонько отворачивалась к стенке. Анна в панике вызвала врача. Приехал пожилой доктор, долго слушал женщину, измерял давление, стучал молоточком по коленкам. Потом поговорил с Аней наедине. — Ну что там? Сердце? Давление? — Анна заламывала руки. Доктор не спеша вытер очки. — Осмотрел. Знаете, Анна... ваша мама абсолютно здорова. По крайней мере, физически. Органы работают как часы, давление для её возраста – хоть в космос отправляй. — Так это она, получается... притворяется? — Анна даже опешила. – Чтобы я её обратно отвезла? — Почему сразу притворяется? — Доктор грустно улыбнулся. — Тоскует ваша мама. В медицине это раньше называли «ностальгией», причём в тяжелой форме. Она мне за тридцать минут все уши про свои Синие Горки прожужжала. И про гуся какого-то серого, и про помидоры «Бычье сердце» … про мужа…У неё там жизнь осталась, понимаете? А здесь – просто существование в стерильных условиях. — Ах так! — Анна внезапно разозлилась. — Ну я ей покажу деревню! Я к ней со всей душой, а она мне концерты устраивает! — Только вот не надо на неё кричать, — строго прервал её врач. — Вашей маме сейчас действительно тяжело. Психика – штука тонкая. Поддержите её. Проявите терпение. Ей нужно время, чтобы привыкнуть. Анна пыталась. Весь вечер она сидела у кровати матери, читала ей вслух газеты, приносила чай с лимоном, не спорила, когда Валентина Михайловна начинала в сотый раз рассказывать, как в девяносто пятом у них корова в колодец заглянула. Казалось, мир восстановлен. Но через два дня, вернувшись домой пораньше, Аня обнаружила в квартире странную тишину. Робот-пылесос сиротливо стоял в углу, телевизор молчал. В комнате матери было пусто, постель аккуратно заправлена. Анна бросилась на кухню. На столе, прижатая солонкой, лежала записка, написанная неровным, дрожащим почерком на тетрадном листке в клеточку: «Прости, Аннушка. Не могу я у вас тут. Душа болит, аж мочи нет. Уехала в деревню, на попутке до трассы, а там дойду. Ключ в почтовом ящике. Не серчай на мать». — Ах ты... старая! — вырвалось у Анны. Она бессильно опустилась на стул. — Сбежала! Как партизанка! Только попробуй теперь меня позвать, когда худо станет – возьму и не приеду. У моего терпения тоже есть предел! А в это время в Синих Горках, в сотне километров от пыльного города, догорала вечерняя заря. Валентина Михайловна сидела на деревянной табуретке во дворе у Степановны. Перед ними на старом столе, покрытом клеёнкой в цветочек, стоял запотевший графин сливового компота. — Ох, Степановна, — Валентина сделала глоток. Компот был сладкий, терпкий, с той самой правильной кислинкой, от которой сводит скулы. – Ты не представляешь. Тюрьма! Трёхкомнатная бетонная тюрьма! В туалет пойдешь – кнопка, есть захочешь — кнопка. А поговорить — только с телевизором. — И что, Анька совсем тебя заездила? — сочувственно качала головой соседка, подсыпая семечек в блюдце. — Нет, — вздохнула Валентина. — Добрая она у меня. Заботится, лечит... Понимаю я её, хочет как лучше. Но ведь нельзя же, Степановна, у человека небо отобрать. Я там в окно гляжу — и неба не вижу, всё кусками какими-то. А здесь... Валентина Михайловна замолчала и закинула голову назад. Небо над Синими Горками было огромным и бескрайним. – Я ж завтра первым делом к Семёну моему на кладбище схожу, — тихо добавила она. — Петровичу-то моему никто не расскажет, как я там в городе маялась. Расскажу ему, посижу... Как я его брошу? Как я этот лесок оставлю? Где-то за селом залаяла собака, ей ответил сонный гусиный гогот с подворья. Валентина Михайловна закрыла глаза и улыбнулась. Пусть Анна сердит