Счастье Валентина Михайловна стояла посреди сияющей белизной кухни и с опаской смотрел...
Счастье Валентина Михайловна стояла посреди сияющей белизной кухни и с опаской смотрела на плоскую чёрную панель, вмонтированную в столешницу. Панель изредка подмигивала красным огоньком, словно нарочно пугала её. - Мам, ну ты чего застыла? – дочка Аня энергично постучала пальцем по стеклу. - Смотри ещё раз. Ставишь ковшик, нажимаешь сюда, потом «плюсиком» добавляешь огоньку. Это индукция, она не обожжёт, если мимо конфорки палец положишь. Поняла? - Поняла, Анечка, поняла, - вздохнула Валентина Михайловна, хотя в голове у неё всё перемешалось. - Только зачем такие сложности? У меня в Синих Горках плита была простая: повернул крутилку - горит, повернул обратно - погасло. А тут как в космической ракете. – В Синих Горках у тебя баллонный газ был, и я каждый раз из города дёргалась, не забыла ли ты его закрыть, — Аня мягко обняла мать за плечи. — Всё, забудь про Горки. Теперь ты городской житель. Мы с Германом на работу, вернёмся вечером. На обед в холодильнике тефтели, только в микроволновку сунь. Разобраться сможешь? — Разберусь, дочка. Иди уже, опоздаешь. Дверь за Анной захлопнулась, и в просторной квартире воцарилась такая тишина, какую Валентина Михайловна в своей деревне и представить не могла. Там тишина всегда была «живой»: то муха зажужжит, то половица скрипнет, то петух у соседа загорланит, сообщая миру, что жизнь продолжается. А тут – будто в вату завернули. Валентина Михайловна присела на краешек кожаного стула. Сегодня был её первый полноценный день в областном центре. Переезд случился быстро, почти как эвакуация. Анна полгода капала на мозги: «Мама, тебе уже за семьдесят, давление скачет, скорая в ваши Горки по два часа едет! Переезжай к нам, квартира большая, места хватит». Валентина Михайловна сопротивлялась до последнего. Дом в Синих Горках ещё не продали – в той глуши покупателей не так много. И хозяйство не вывели. Попросили соседку, Степановну, присмотреть пока за курочками да гусями. «Авось, найдётся добрый человек, купит дом сразу с живностью», - успокаивала себя Валентина, хотя сердце ныло при мысли о своём подворье. – Ты пойми, – твердила Анна, собирая материнские узлы перед переездом, - ты моложе не становишься. Тебе уход нужен. Постоянный! Мы же не можем к тебе в деревню каждый день мотаться по бездорожью. Валентина только вздыхала, глядя в окно. Как объяснить дочке? Как бросить Степановну, с которой они тридцать лет чай по вечерам пили прямо во дворе, под старой яблоней? Как оставить лесок за огородом, где она знала каждую грибную полянку? А помидоры? Таких помидоров, как в её теплице, во всём районе не было — мясистые, сахарные! А клубника? Величиной с хороший кулак, по всей округе слава о ней гремела. — Мам, ну ты не хмурься, — убеждала Анна, когда они уже грузили вещи в машину. — Мы тебя берём не как домохозяйку. Я сама со всем справляюсь. Ты будешь просто отдыхать. Телевизор посмотришь, книжки почитаешь. Вязанием займись или макраме каким-нибудь… что там бабушки любят? «Бабушки любят, чтобы их не замуровывали в бетон», — хотела сказать Валентина, но промолчала. Вязать она не любила – глаза быстро уставали, а от макраме этого её и вовсе в сон клонило. Она любила жизнь – живую, шумную. *** Оставшись одна в квартире, Валентина Михайловна решила «отдыхать», как велела дочь. Но сначала решила прибраться. Заглянула в кладовку – а там робот-пылесос. Маленькая чёрная шайба, которая сама по полу ползает. Стиральная машинка – автомат, посудомойка - тоже сама всё делает. Городские, кажется, всё придумали, лишь бы человеку повода лишний раз рукой пошевелить не оставить. И тогда она включила телевизор. Огромный экран на полстены вспыхнул яркими красками. Каналов было столько, что у Валентины глаза разбежались: и про охоту, и про моду, и про еду, и кино всякое. Она ткнула наугад в какую-то мыльную оперу. Валентина Михайловна смотрела в экран, а видела другое. Видела, как она сейчас вышла бы на крыльцо в Горках. Погода-то сегодня – благодать! Солнышко ласковое, ветерок теплый. Нажарила бы она с утра пирожков с к