чальниках ходить, кто-то должен и дворы мести, и чай подносить.
чальниках ходить, кто-то должен и дворы мести, и чай подносить. Тамара почувствовала, как внутри неё закипает холодная ярость, перемешанная с брезгливостью. Она посмотрела на Лилию. Та сидела всё так же неподвижно, но её брови были плотно сдвинуты к переносице. — Лилия, а вы? — обратилась к ней Тамара. — Вы тоже уедете? Ну... если всё будет так, как Баха говорит? Если начнутся эти разделения? Лилия медленно подняла глаза и посмотрела на Тамару через зеркало. В её взгляде не было ни фанатизма Бахи, ни страха Тамары. Только бесконечная, выжженная солнцем усталость. — Мне некуда ехать, — ответила она хриплым голосом. Это были её первые слова за всю поездку. — У меня там никого нет. А если и есть…, то вряд ли они меня ждут с распростёртыми объятиями. Мне ребёнка кормить надо. А кто там будет главным – мне всё равно. Лишь бы платили. Она снова отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Дальше ехали молча. Баха больше не шутил и не свистел, он сосредоточенно вёл машину, вглядываясь в серую ленту асфальта. Тамара сидела, прислонившись к спинке, и слова Бахи про «прислугу» и «чемоданы» крутились в её голове, как заезженная пластинка. Она смотрела на свои руки и понимала: Али больше нет, и эта земля, которую она пыталась полюбить, внезапно ощетинилась против неё штыками чужих амбиций. Ритмичная тряска снова начала делать своё дело. Глаза Тамары стали слипаться. Последнее, что она запомнила перед тем, как окончательно провалиться в забытье – это красную точку сигареты Бахи, отражавшуюся в лобовом стекле, как маленький злой глаз неведомого зверя, следящего за ними из темноты. Она снова уснула, надеясь, что когда проснется, этот кошмар окажется просто дурным сном. Но «Нива» упрямо везла её дальше, в страшную и чужую неизвестность.