ни при чём, не сердитесь на неё. Она не знала, что я приеду, а потом любезно предложила...
ни при чём, не сердитесь на неё. Она не знала, что я приеду, а потом любезно предложила мне остаться. Но вы не переживайте, мы с детьми завтра уедем и не доставим вам беспокойства. – Да что вы, Татьяна, оставайтесь, дом большой, места хватит всем, – подошёл к ней Анисин. – Правильно Митька говорит: вместе веселее. А друзья Полины – мои друзья. Татьяна бросила быстрый взгляд на Полину и вдруг подавила тяжёлый вздох: – Спасибо вам, Василий Егорович. Если не прогоните, мы немножко у вас ещё погостим... Сколько в старое время было у неё друзей, телефон разрывался от звонков, всем хотелось быть к ней поближе, пользоваться её влиянием и деньгами, а потом все разбежались, как крысы с помощью корабля, когда Татьяна потеряла всё, что у неё было. Полину люди уважали не за деньги, и Татьяна пока не могла понять этого, но ей вдруг очень захотелось, чтобы и её однажды кто-нибудь полюбил или стал уважать просто так. *** Ближе к вечеру Василий Егорович вышел на улицу и с наслаждением вдохнул тёплый, пахнущий полынью воздух. – Смотрите-ка! Егорыч! – его почти сразу обступили сосновские мужики. – Живой! А мы уже думали, тебя там залечат до смерти! – Ничего, мы – сосновцы, народ крепкий, – хлопнул Анисин одного из мужиков ладонью по плечу. – Нас так быстро не сломать. Эй, Николай! А ты что же это стоишь, как неродной? Николай, при появлении Анисина, собравшийся уже уходить, резко развернулся и подошёл к нему, но руки не подал: – Здравствуйте, Василий Егорович, с выздоровлением. – Спасибо. Чего это ты не подходишь? – Да я... – Николай замялся, посмотрел куда-то в сторону и махнул рукой: – Дела у меня, там… надо... Он развернулся и быстро ушёл. Мужики переглянулись: – Странный он какой-то в последнее время стал. – Ходит смурной, всё больше молчком. – Приболел, может... *** Николай вошёл в дом и направился сразу на кухню, где Вера чистила картошку. – Что это с тобой? – подняла она на него удивлённый взгляд. – А ты не понимаешь? – напустился он на неё. – Да мне людям стыдно в глаза смотреть! Я мимо Полинки ходить боялся, всё думал, вдруг она меня увидит, что я ей скажу? Что струсил, когда она мне звонила? Бабы рассказывали, что те бандюки у неё весь дом перевернули, а я у тебя под юбкой сидел. Повёл себя, как последняя скотина. Сейчас вон Анисин из больницы вернулся, стоит, с мужиками разговоры разговаривает. А мне хоть сквозь землю провались. – Да что ты в голову берёшь, – отмахнулась от него Вера. – Ты что, им в охранники нанимался? – Да иди ты! – воскликнул Николай и, пнув от злости ведро с картофельными очистками, вышел из дома. *** – Отче наш иже еси на небеси… – читала Полина молитву над Татьяной, когда они уединились в комнате, плотно прикрыв за собой дверь. Татьяна держала в руках стакан с водой, Полина стояла перед иконами: – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй рабу Твою Татьяну, исцели главу ея от боли лютыя, от ломоты ночныя. Пресвятая Троица, помилуй ея! Ты, Отче, создал небо и землю, Ты, Сыне, искупил род человеческий, Ты, Душе Святый, оживотворил всякое дыхание. Укрепи рабу Твою Татьяну, исцели ея от килы, от грыжи, от нарыва внутренняго, от язвы сокрытыя, от немочи чёрныя, от порчи наведённыя, от сглаза лихого, от слова злого, от дела худаго. Татьяна сидела с закрытыми глазами, и лицо её было спокойным. – Святый великомучениче и целителю Пантелеимоне, – продолжала Полина, – врачу милостивый, прибегаю к тебе с молитвою. Ты исцелял недужных, ты врачевал немощных, ты возвращал зрение слепым, ты поднимал ослабленных. Услышь и меня, грешную, помолись пред Господом о рабе Божией Татьяне. Испроси ей здравие телесное и душевное, избавление от болезней и скорбей. Пусть отступит от нея кила, пусть выйдет чёрная немочь, пусть утихнет боль головная. Молитвами твоими, угодниче Божий, да будет она здрава и благополучна, во славу Божию, во укрепление веры, во утешение ближних. Татьяна прислушалась к себе: ей вдруг показалось, что её голова действительно становится лёгкой и невесомой, и это ощущение было таким внезапным, что Татьяна неволь