Малая родина - 8 (друзья, это первая часть главы, вторая - вечером) — Я оставила его ...
Малая родина - 8 (друзья, это первая часть главы, вторая - вечером) — Я оставила его одного... — бормотала Тамара, едва шевеля губами. Тревога и отчаяние немного развеялись, и она вдруг увидела всё произошедшее будто со стороны: недружелюбный город, ночная больница, мужа больше нет, а её маленький, беззащитный сын сидит там, на этом жёстком кресле рядом с регистратурой. Совсем один. В голове вспыхнула картинка: Тимурчик тянет к ней руки, а она уходит в темноту. Сердце сжалось. В глазах потемнело. — А? Что ты там шепчешь? — Баха покосился на неё, перекрикивая рёв двигателя. — Не слышу ни черта. — Я говорю – я ребёнка там оставила! Одного! — Тамара сорвалась на крик, и слёзы снова брызнули из глаз. — Что я за мать такая? — Эй, эй, полегче на поворотах! — Баха нервно дёрнул рулём, объезжая очередную яму. — Я же тебе сказал: я позвонил родителям Али. Они его заберут. Может, уже обнимают вовсю. Там дед, он внука в обиду не даст. Не нагнетай, и так тошно. — А если... если эти люди придут к ним? — Тамара вцепилась в сиденье. — Если они узнают, что сын Али у них? Им ведь тоже угрожает опасность? Баха усмехнулся и нервно качнул головой. — Ой, Тамара, не первый год здесь живёшь, вроде. А всё как вчера приехала. Так и не поняла наших устоев? Мы стариков не трогаем. Это закон. Кто на стариков руку поднимет – тот не человек. А таких здесь не жалуют. Так что сиди ровно, никто их пальцем не тронет. — Вы правы, — ответила Тамара, всхлипывая и вытирая лицо рукавом. — Я ничего не поняла. И не пойму, наверное, никогда. Потому меня здесь все и называют «чужачкой». Столько лет прошло, а я до сих пор как за витриной... Баха на мгновение замолчал. Его лицо в свете фар встречных машин казалось высеченным из камня, но в глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Я тебе одну тайну открою сейчас, слушай внимательно, — заговорил он серьёзным тоном. — Ты можешь здесь делать что угодно: замуж за местного выйти, ребенка ему родить, на языке нашем шпарить так, что аксакалы заслушаются. Можешь традиции все выучить, веру принять, платок по самые брови повязать... А за глаза тебя всё равно будут называть «чужачкой». И сына твоего, отпрыска, тоже. Это Восток, Тамара, а Восток – дело тонкое, как в том кино говорили. Здесь кровь решает, а не штамп в паспорте. Тамара слушала его, и каждое слово Бахи падало в её душу тяжёлым камнем. И вдруг её глаза будто открылись. Всё это время её держал здесь только Али. Он был её мостом, её переводчиком, защитой от этого огромного, непонятного и холодного мира, который лишь притворялся гостеприимным. Теперь мост рухнул. Ниточка оборвалась. Она поняла, что больше её здесь не держит ровным счётом ничего. «Как только всё это закончится... как только я выберусь из этой ямы... я заберу Тимура и уеду навсегда», — подумала она, и эта мысль была твёрдой, как стальной клинок. Она уедет туда, где её имя не будет звучать странно, где её не будут оценивать по знанию языка и чужих обычаев. — Ладно, философский час окончен, — голос Бахи вырвал её из раздумий. — Сейчас заскочим в одно место на выезде, человека подберём. Он резко крутанул руль, и «Нива», взвизгнув шинами, свернула с трассы в сторону редких, дрожащих огоньков справа. Это был посёлок – один из тех безликих пригородов, что облепили их город. Баха проехал до самого центра, к небольшому пятачку, где стояла старая, ещё советских времен, автобусная остановка. Она была сложена из серых бетонных плит, на одной из которых красовался массивный гипсовый барельеф: могучий рабочий в кепке держит над головой молот, а рядом с ним – статная женщина с серпом. Символы уходящей эпохи выглядели в ночном свете как призраки, доживающие свои последние дни в ожидании бульдозера. За остановкой, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра, стояла хрупкая женщина. На вид она была ровесницей Тамары или чуть младше, в простенькой куртке и теплом платке, повязанном на деревенский манер. Она стояла, дрожа от холода и прижимая к груди небольшую сумку. Баха притормозил и коротко посигналил. — Чего сто