Москва и путёвки в неизвестность.
Москва и путёвки в неизвестность. Поезд прибыл в Москву в семь утра. За окном мелькали серые платформы, высокие здания и люди, которые шли быстро, как будто за ними кто-то гнался. Вовка прилип к окну поезда и не отрываясь смотрел на чужой огромный город. — Вот это да. Все куда-то бегут. — Наверное тут все куда-то опаздывают, — сказал Мишка, застёгивая рюкзак. В дверях купе появилась тётя Клава. В руках у неё был блокнот, заложенный фантиком от конфеты. — Так. Приехали. Вещи собрали? — Собрали, — сказала Маша. — Я проверяла. — Два раза, — добавила Даша. — Молодец. — Тётя Клава поставила галочку. — Сейчас выходим. На перроне вас встретят. Она обняла каждого по очереди. Машу — быстро. Дашу — крепко. Мишку — с похлопыванием по плечу. Вовку — чуть дольше, ведь прощалась с самым опасным. — Держи, — она сунула Вовке моток синей изоленты. — На хозяйство. Только не вздумай чинить Кремль. — Я только посмотрю, — сказал Вовка. — Смотри на здоровье. Но руками не трогай. Она махнула рукой и ушла по коридору. Вовка посмотрел на изоленту, потом на друзей. — Полезная вещь, — сказал он. — Ага, — кивнул Мишка. — Особенно если кому-то замотать руки, чтобы не лез куда не надо. На перроне их ждал молодой человек. Это был мужчина с растрёпанными волосами и в мятом пиджаке. Очки съехали ему на кончик носа, а в руках, кроме таблички «Хибиногорск — победители», он умудрялся держать телефон и стакан с холодным кофе. Табличка медленно, но верно сползала вниз. — Это он? — спросила Даша. — Похоже, — сказала Маша. Человек вдруг уронил табличку, поймал телефон у самой земли и сделал вид, что так и надо. Настоящий москвич! — Привет! — крикнул он, заметив ребят. — Вы из Хибиногорска? — Ага, — сказал Вовка. — Я Григорий Петрович. Ваш сопровождающий. Пойдёмте, автобус ждёт. Он зашагал к выходу, на ходу пытаясь сложить табличку пополам. Табличка не складывалась. — Помочь? — спросил Мишка. — Да, спасибо. Вот, держи. Мишка взял табличку и просто понёс её под мышкой. Григорий Петрович облегчённо вздохнул и пошёл быстрее. В автобусе было тепло и пахло чем-то сладким, будто недавно возили булочки. Ребята заняли места в середине. Мишка пристегнулся первым и посмотрел на Вовку. — Пристегнись. — Да тут недалеко. — Вовка. — Ладно, ладно. Вовка пристегнулся и тут же начал ковырять подлокотник. — Не трогай, — сказал Мишка. — Я просто смотрю. — Ты всегда так говоришь. — Какой же ты душный! Автобус выехал на дорогу, и город навалился на них со всех сторон. Огромные дома, сверкающие витрины, бесконечные ряды машин. Мимо мелькали вывески, переходы, люди с портфелями и тележками. Всё двигалось, гудело, дышало. А когда впереди, над крышами, показались красные стены Кремля, Даша взвизгнула и прижалась к стеклу. — Смотри, Кремль! Маша достала телефон, но снимок получился смазанным. — Сфоткай меня, — попросила Даша. Маша сфотографировала. Даша посмотрела на экран. — Нормально. Только у меня глаза закрыты. — Переснять? — Не, сойдёт. Я как будто мечтаю о чём-то. Мишка покачал головой. — У вас логика какая-то странная. — У нас не логика, — сказала Даша. — У нас настроение! Дворец молодёжи оказался настоящим дворцом: высокие колонны, стеклянные двери, над входом — яркая растяжка. Внутри пахло праздником — смесью духов, свежей краски и чьего-то волнения. Повсюду сновали нарядные дети, взрослые с бейджами, фотографы с камерами. Даша даже притихла на минуту, а Вовка, наоборот, закрутил головой и чуть не уронил кепку. Григорий Петрович подвёл ребят к раздевалкам. — Переодевайтесь. Девочки — платья. Мальчики — белые рубашки. Вовка издал звук, похожий на стон. — Опять. — Что — опять? — не понял куратор. — Ничего. Просто рубашка. — А что с ней? — Она душит. Григорий Петрович посмотрел на него с сочувствием. — Потерпи. Час — и всё. — Час! — Вовка схватился за горло. — Я не переживу. — Переживёшь, — сказал Мишка и подтолкнул его к двери раздевалки. — Пошли. Через десять минут Вовка вышел в белой рубашке. Воротник съехал набок, одна пуговица болталась. — Ну вот, — сказал он. — Я же говорил. — С