Суббота. Четвёртый день. Долгий переход.
Суббота. Четвёртый день. Долгий переход. Утро в избушке началось с тишины. Ветер стих ещё вечером и теперь за окном стояла та особенная морозная ясность, когда каждый звук слышен за версту. Путешественники проснулись рано, позавтракали быстро — каша, чай, сухари. Собрали вещи, уложили нарты, проверили упряжь. Собаки вели себя спокойно, будто понимали: сегодня будет длинный день. Вышли на маршрут. И с первых же шагов стало ясно: за ночь снег покрылся настом. Ледяная корка держала лыжи, не проваливалась, не вязла. Вовка сделал шаг, другой, третий — и не поверил. — Хайт! — скомандовал он. Собаки рванули. Нарты покатились легко, почти сами. Путешественники двинулись следом и вскоре поняли: скорость увеличилась вдвое. — Мы как на гонках! — засмеялся Вовка. — Не расслабляйся, — сказал Мишка, но было видно, что и он доволен. Солнце поднялось над сопками, и снег заискрился. Небо было синее, глубокое, без единого облака. Через час Мишка развернул карту, провёл пальцем по линии. — До лагеря сорок километров, — сказал он. — Если пройдём двадцать, как обычно, завтра останется ещё двадцать. — А если так пойдёт? — спросил Вовка. — Если так пойдёт — пройдём больше. — Тогда не будем долго сидеть, — сказал Вовка. — Обед — быстро. И вперёд. — Согласен, — кивнул Мишка. К обеду Мишка сверился с картой и шагомером. — Двенадцать километров, — сказал он. — Быстрее, чем вчера. Обед занял пять минут. Чай из термоса, бутерброды, собакам — корм и вода. Даже собаки не успели толком отдохнуть. Маша только успела записать: «Наст. Скорость выше. Обед — 5 минут», как Вовка скомандовал: — Хайт! И они снова двинулись. После обеда идти стало ещё легче. Наст держал, лыжи скользили, собаки тянули ровно. Путешественники почти бежали. Вовка смеялся, Даша подбадривала Белку, Мишка сверялся с компасом, Маша записывала. — До лагеря пятнадцать километров, — сказал Мишка через пару часов. Голос у него сел. — Тогда вперёд, — кивнула Даша. Они не останавливались. Шли и шли, и солнце катилось по небу, и снег искрился, и собаки тянули, и нарты катились, и казалось, что этот день никогда не кончится. Но он кончился. К вечеру, когда солнце уже коснулось вершин сопок, Мишка остановился. — Тридцать пять километров, — сказал он. — Осталось пять. Вовка сделал ещё шаг и сел в снег. — Всё, — сказал он. — Дальше не могу. Ноги гудят, руки дрожат. Даша опустилась рядом. Она даже не села — просто упала на спину и раскинула руки. — Я тоже, — сказала она. — Я как выжатый лимон. Маша стояла, опираясь на палки. Она хотела что-то записать, но руки не слушались. — Пять километров, — сказал Мишка. — Утром дойдём за пару часов. Он тоже устал. Глаза слипались, спина ныла, но он держался — как всегда. — Тогда встаём здесь, — сказал Вовка. Они поставили палатку. Вовка разводил горелку, и руки у него дрожали так, что сломал две спички, прежде чем зажёг горелку. Даша готовила ужин на скорую руку — макароны с тушёнкой, чай. Мишка проверял груз, но двигался медленно, будто сквозь воду. Маша записывала, сидя на нартах, потому что стоять уже не могла. Собаки тоже вымотались. Белка лежала у палатки, тяжело дыша, и даже не поднимала голову, когда кто-то проходил мимо. Ветер растянулся в снегу, вытянув лапы, и не двигался — только бока вздымались. Снежок прижался к Даше и тихо посапывал, уткнувшись носом в её рукав. — Тридцать пять километров, — сказала Маша. — Утром — лагерь. Ужинали молча. Устали так, что даже говорить было трудно. Собаки спали рядом, свернувшись клубками. Белка у палатки, Ветер рядом, Снежок у ног Даши. Вовка смотрел на звёзды. — Завтра дойдём, — сказал он. — Дойдём, — отозвался Мишка. — Осталось всего пять километров, — сказала Даша. — Это же ерунда. — Пара часов, — кивнула Маша. — И мы на месте. Все легли спать.