Безбилетники
Безбилетники В вагоне пахло сыростью, ржавчиной и чем-то отчётливо мёртвым. Красный бархат на полках давно превратился в серые лохмотья, вытершись до основания, а по полу стелился туман, густой, как простокваша. Вдоль прохода, скрипя колёсами тележки, катилась Нощница. Сгорбленная, с длинными спутанными волосами, которые свисали до самого пола, она была закутана в черное тряпье. Из-под подола виднелись босые ступни с невероятно длинными, кривыми пальцами, увенчанными жёлтыми когтями. В её тележке стояли пустые стаканы в подстаканниках, а полкой ниже плескалась мутная жижа в бутылях, от которой шёл такой густой дух разложения и болотной тины, что у Лены сразу заслезились глаза. — Кому забытьё? Кому сон без снов?! — завыла Нощница, и голос её звучал так, будто кто-то скрёб ногтями по стеклу. — Настоян на слезах утопленниц! Выпьешь — и не вспомнишь, зачем родился! Фрэнк машинально потянулся за бумажником, но Катюша дёрнула его за рукав: — Если мы это выпьем, я лично тебя придушу. Дважды. Лена сидела, вжавшись в угол, и смотрела на пол. Там, в отражении тусклой лампы, вместо привычного линолеума плескалась тёмная вода, а посреди прохода стоял одинокий деревянный стул. Просто стул, ничем не примечательный, но от его вида Лене стало не по себе. Игнат с отсутствующим видом смотрел в окно. За мутным стеклом не было ни леса, ни полей. Только белая мгла, в которой изредка проступали смутные и непонятные тени. А потом в конце вагона с грохотом распахнулась дверь. В проход втиснулся Стржигун. Высокий, неестественно худой, он двигался рывками, будто тело плохо его слушалось. На нем была рваная шинель, из-под которой просвечивала серая, покрытая темными пятнами гниения кожа. Лицо Стржигуна, казалось, состояло из одних только острых углов: впалые щеки, заострённый подбородок, а из-под тонких губ, когда он говорил, проглядывал второй ряд мелких, частых зубов. Длинные, костлявые пальцы с красными, словно обломанными ногтями сжимали ржавую цепь с огромными часами без стрелок. От неё несло могильным холодом и сладковатым запахом разложения. — Билетики, — просипел Стржигун, и от этого звука у Игната заныли зубы. — Ваши билетики, господа хорошие. А то, знаете ли, поезд у нас идёт без остановок до самого Навьего Причала. А кто без билета, того мы на ближайшем разъезде высадим. Прямо в лапы Дикой Охоте. Они как раз сегодня голодные. — Послушайте, — Фрэнк, как всегда, попытался включить своё обаяние. — Мы здесь случайно. Совершенно случайно. Это, знаете ли, всё игра. «Сибириум» называется. Мы же не знали, что нужны билеты. Я вообще не очень понимаю, как мы тут оказались, и что здесь вообще происходит! Стржиг наклонился к нему так близко, что Фрэнк мог разглядеть каждую трещину на его серой коже. Он медленно облизнул губы, и Фрэнк увидел чёрный и раздвоенный язык. — Игра? — прохрипел Стржиг, и в его глазах, мутных и красных, вспыхнул нехороший огонёк. — Я тут не в игры играю. Я билеты собираю. Или вы мне их даёте, или я вас в котёл с углём кидаю. Там, глядишь, и согреетесь напоследок. — У нас нет билетов, — твёрдо сказал Игнат, понимая, что шутки кончились. — Нет, значит, — Стржигун оскалился, обнажив два ряда кривых жёлтых зубов. — Тогда платите. Раз сели в поезд, надо платить. Таковы правила. Только учтите: деньги здесь не в ходу. Здесь платят тем, что не купишь. Ну, так что? Кто первый? Могу душу вынуть, могу тень забрать. Могу просто имя ваше стереть, чтобы мамки дома не дождались. Лена вжалась в спинку сиденья, Катюша сжала кулаки, а Фрэнк, кажется, впервые в жизни потерял дар речи. Игнат сделал шаг вперёд. — Я заплачу. За всех. Стржиг прищурился, и его тяжёлые веки вздрогнули. — И чем же ты заплатишь? Молодостью? Так она у тебя уже на исходе. Умом? Ум тут ни к чему. Что у тебя есть? — У меня есть память, — сказал Игнат. Он сам не знал, откуда брались эти слова, но знал, что говорит правду. — Память о том утре, когда я проснулся и понял, что всё будет хорошо. Просто хорошо, без причин. Я не знаю, что это было и почему. Но я храню это. И я отдам
Канал в каталоге Максиметера
200 подписчиков · Психология