Иногда я встречаю людей, жизнь которых застегнута на все пуговицы занятости, как тугой ...
Иногда я встречаю людей, жизнь которых застегнута на все пуговицы занятости, как тугой корсет. И если их тело вдруг объявляет забастовку каким-либо нездоровьем, они пытаются с ним договориться о том, чтобы оно подождало до лучших времен. Или хотя бы до выходных. Болезнь вежливо кивает, но остаётся. У нее свои планы. С позиции психоанализа, болезнь — это вынужденная остановка, которая заставляет нас провести ревизию внутренних ресурсов и «пересобрать» себя. Если привычный способ жить привел к истощению или болезни, значит, прежняя структура личности оказалась нежизнеспособной. Болезнь дает легитимное право (и необходимость) отбросить неэффективные стратегии поведения. Это регресс ради прогресса. Заболевая, мы отзываем психическую энергию из внешнего мира и направляем ее на свое «Я». Мы перестаем быть «успешными менеджерами» или «душой компании», а то, что еще вчера казалось важными — годовой отчет, вечная спешка и «успешный успех», — начинает отваливаться, как сухая листва. И если в обычной жизни мы заперты в «панцире характера» (термин Вильгельма Райха), то болезнь пробивает этот «панцирь», сдирая с нас кожу социальных ролей. Но опускаясь на дно своей беспомощности и временной зависимости, мы получаем шанс оттолкнуться от этого дна и выплыть на поверхность уже в другом качестве, интегрировав те части себя, которые раньше игнорировали. Виктор Франкл и позже последователи экзистенциального анализа подчеркивали, что любое страдание ставит вопрос о смысле нашей жизни.Но почему для одного человека шторм болезни становится моментом глубинного перерождения, а для другого — сокрушительным кораблекрушением? Почему одни реорганизуются через болезнь, а другие нет? Во-первых, болезнь, при всей ее физической или душевной боли, неожиданно может стать бессознательным убежищем. Если психика— это осажденная крепость, которая годами изнывала под тяжестью долга, неврозов и ожиданий, то болезнь может стать тем белым флагом, которое наше Я выбрасывает, чтобы легально сдаться. Мы получаем право быть слабым, окруженным заботой и освобожденным от ответственности за. А если есть вторичная выгода, то никакой реорганизации не происходит. Если болезнь становится единственным легальным способом получить безусловную любовь или передышку, Я будет держаться за нее, как утопающий за обломок мачты. Во-вторых, болезнь — это всегда удар по нарциссизму . А чтобы «пересобрать» себя заново, нужно сначала позволить себе «рассыпаться», признав свою уязвимость, и отказаться от «нарциссического панциря» (грандиозного, идеального образа сильного себя, который выстраивается годами для защиты хрупкого Я). Человек в «нарциссическом панцире» требует от себя первозданной безупречности, а реорганизация предполагает согласие на то, чтобы побыть слабым, разбитым, несовершенным и начать строить новую жизнь не из фантазий о своем величии, а из тех скромных ресурсов, которые болезнь оставляет в твоем распоряжении. Ну и в-третьих, болезнь иногда попадает в лапы нашего жесткого Сверх-Я. Если у личности накопилось колоссальное, часто бессознательное чувство вины (за нереализованный потенциал, вытесненную агрессию или прошлые поступки), болезнь воспринимается как законная кара, а страдание становится актом самопожертвования. Человек оказывается запертым в закольцованном лабиринте самобичевания, и ни о какой психической реорганизации речи уже не идет. Реорганизация удается тем, кто перестает видеть в болезни наказание, вторичную выгоду или нарциссический удар, а честно отвечает на ее главный вопрос:«Кем ты останешься, если у тебя отнять твою привычную силу?» Ольга Караванова, Клинический психолог