Горничную оклеветали и уничтожили карьеру. А она пришла в дом обидчиков гостьей (Финал)
Горничную оклеветали и уничтожили карьеру. А она пришла в дом обидчиков гостьей (Финал) Следующим вечером загородный дом Трофимовых выглядел иначе. Не было толпы коллег, не играл квартет. За большим круглым столом в столовой собрались только свои: сам профессор, Олег с Юлией, их сын Ваня, Роман и Дарья. Людмила не приехала, сославшись на неотложные дела — вероятно, узнав, что Дарья вернулась, она предпочла не вмешиваться. Атмосфера была наэлектризована до предела. Олег сидел мрачнее тучи. Юлия теребила салфетку, не поднимая глаз. Дарья чувствовала себя неловко, но Роман держал её руку под столом, и это тепло придавало ей силу. Когда подали чай и профессор поднял чашку для тоста, из-за стола поднялся Ваня. Мальчик был бледен. Он сжимал в руках бархатную коробочку. — Ваня, сядь! — зашипела Юлия, дёргая его за рукав. — Нет, — звонко и отчаянно выкрикнул паренёк. — Я не сяду и не буду больше трусом. Он обошёл стол, подошёл к деду и положил коробочку перед ним. — Дедушка. — Голос Вани срывался, из глаз брызнули слёзы. — Это я. Я тогда взял твои часы, хотел в школе похвастаться и разбил их на крыльце. Мне восемь лет было. Я испугался, что папа меня в интернат сдаст — он всегда говорил, что отправит меня туда, если я буду плохо себя вести, — и спрятал их в старое пианино. А мама, она всё знала и промолчала, когда всё свалили на тётю Дашу. Дедушка, прости меня, но я всё починил сам. Ваня открыл коробочку. На белом бархате лежали золотые часы. В тишине столовой отчётливо раздавалось их ровное тиканье. Олег резко побледнел. Казалось, прямо сейчас он упадёт в обморок. Юлия закрыла лицо руками. Роман напрягся, готовый в любую секунду прийти на помощь пожилому мужчине, чьё сердце могло не выдержать такого удара. Но профессор не схватился за сердце, а посмотрел на часы, на плачущего внука, на побелевшего сына и рассмеялся. Смех был грудной, раскатистый. — Дедушка, — растерялся Ваня. Профессор вытер выступившие от смеха слёзы. — Олег, — обратился он к сыну, и голос его звучал удивительно мягко. — Олег, а ты помнишь тысяча девятьсот восемьдесят пятый год? Мы тогда на даче жили. Помнишь, кто в семь лет взял мой первый дорогущий американский стетоскоп, подаренный по обмену, и утопил его в пруду, когда в доктора играл? Олег сглотнул. — Да, помню, пап. — А кто три года клялся, рыдая, что стетоскоп унесла в гнездо ворона? — Профессор хитро прищурился. Краска стыда залила лицо Олега. — Я знал правду с первого дня, — негромко сказал дедушка. — Видел, как ты его уронил в воду, но не стал тебя наказывать. Ждал, когда у тебя хватит смелости признаться. Ты так и не признался, а твой сын оказался смелее тебя. Пришёл и повинился сам. Он протянул руки к внуку. — Иди сюда, сорванец. Говоришь, часы починил? Сам? — Сам. Ну, и с копилки достал, — всхлипнул Ваня, бросаясь в объятия деда. Тот крепко его обнял. Олег поднялся со своего места и обошёл стол. Подошёл к отцу и сыну, и лицо его исказила гримаса запоздалого раскаяния. Он опустился на колени перед Ваней и обнял его так крепко, как, по словам вечно недовольной Юлии, не обнимал ещё со времён детского сада. — Прости меня, дружок, я был слепым и жестоким. Больше я тебя никогда не обижу. Затем Олег встал и повернулся к Дарье. В столовой стояла гробовая тишина.