Если бы молодость знала — 17 июня 2026 г. в 10:30:57.102
Если бы молодость знала Серафиму выписали через неделю. Юля привезла её домой на машине Андрея. Митрофан Кузьмич встречал у калитки с букетом флоксов, какие сам у себя нарвал. – С возвращением, Серафима Игнатьевна, – сказал он торжественно. – Спасибо, Митрофан Кузьмич, – сказала она и зачем-то поправила ему воротник. Юля и Андрей переглянулись и сделали вид, что не заметили. В доме пахло пирогом. Юля встала ни свет, ни заря и сама испекла. Получилось криво, но съедобно. Сели за стол вчетвером. Митрофан налил всем по рюмочке наливки (он принёс свою, прошлогоднюю, на чёрной смородине). Серафима пить не стала, ей было нельзя. Но улыбалась. – Бабуль, – сказала Юля, – а я, наверное, осенью в Москву не вернусь. Останусь. – Это ещё зачем? – Захотелось. Я подумала, я там что-то не своё делаю. А тут своё. Серафима посмотрела на Андрея. Андрей делал вид, что разглядывает рисунок на скатерти. – Ну как знаешь, – сказала Серафима. – Места у меня в доме хватит. – Бабуль... – Что? – А ты не против, если я в феврале на ферму к Андрею перееду? У него теплицы. Мы вместе будем делать. Серафима пожевала губу. – А он тебя зовёт? Андрей поднял глаза. – Зову, Серафима Игнатьевна. Очень зову. – А когда зовёшь? Сегодня? Завтра? Через месяц? – Сначала надо, ну, познакомиться получше. Год, наверное. А там посмотрим. Серафима пожала плечами. – Год нормально. Если за год не убежите друг от друга, значит, что-то есть. Митрофан Кузьмич усмехнулся и долил себе наливки. Поздно вечером, когда молодые ушли провожать Андрея до машины, а Митрофан вышел во двор покурить, Серафима осталась одна на кухне. Она сидела за столом, смотрела в окно. За окном в темноте качался тёмный силуэт яблони и слабо светились окна Зинаидиного дома. Серафима подумала, что надо бы завтра дойти до Зинаиды. И помириться. Сорок лет грызни – это много. Дальше уже неинтересно. И вообще, тыквы – это ерунда. Тыквы каждый год новые. Она достала из ящика старую тетрадь, ту самую, зелёную, с оторванным уголком. Открыла последнюю страницу. Там, в самом низу, рядом с записью «полить мёдом за три дня до конкурса», она дописала карандашом: «Внучке передать. Пусть растит тыкву на ферме у Андрея. Сама». Потом подумала и приписала чуть ниже: «Митрофану скажи, что наливка у него ничего. Только сладкая». Закрыла тетрадь, спрятала в ящик и пошла спать. С тех пор прошло два года. У Юли с Андреем на ферме большая теплица. Тыквы у них растут – два метра в обхвате, не меньше. Юля придумала систему: бабушкин шёпот переписала в инструкцию для приложения. Каждое утро в семь приложение пиликает: «Шепнуть тыкве „расти, родимая“». Юля шепчет. Тыкве, кажется, нравится. Серафима Игнатьевна вышла замуж за Митрофана Кузьмича. Маленькая, тихая свадьба, в сельсовете, без фаты и без лимузина. Свидетелями были Юля с Андреем. Серафима была в синем платье, в каком тридцать лет назад ходила в школу к Юлиной маме на родительские собрания. Митрофан был в галстуке. Галстук жал ему шею, но он терпел. Зинаида Тарасовна сначала не хотела с ними здороваться. Потом они с Серафимой случайно столкнулись у магазина. Полчаса молчали. Потом Зинаида сказала: – Сима, у меня кот сдох. – Когда? – Вчера. – Жаль. Хороший был кот. – Хороший. И всё. С тех пор здороваются. А поговорка эта, про молодость и старость, оказалась не такой уж правдивой. Молодость, как выясняется, может знать, если ей рассказать. А старость может, если ей дать. Просто иногда нужно не друг другу мешать, а друг другу помогать.