– Вы можете не любить мои пироги. Можете не носить тапочки с ромашками. Можете считать ... — 24 июня 2026 г. в 08:57:29.174
– Вы можете не любить мои пироги. Можете не носить тапочки с ромашками. Можете считать мою квартиру старомодной. Но если вы хотите быть частью этой семьи, если вы действительно любите моего сына, то научитесь уважать то, что было до вас. Потому что без этого «до» не было бы Паши. Того Паши, которого вы любите. Регина подняла глаза. Они были красные. Не от слёз, а от усилия их сдержать. – Вы правы, – сказала она. – Вы правы, Капитолина Андреевна. Не «я согласна». Не «ладно». А «вы правы». Два слова, которые стоили ей дорого. Капитолина Андреевна это видела. Павел выдохнул. Громко, как будто не дышал последние пять минут. – Мам, – сказал он. – Прости. – За что? – За то, что ты всегда будешь. И я этим пользовался. Она протянула руку и погладила его по щеке. Шершавая щека, небритая. Её мальчик. – Чай будете? – спросила она. – Будем, – ответила Регина. Капитолина Андреевна встала, включила чайник. Обычный, не стеклянный, без подсветки. Достала три чашки. Ни одна без трещины, она проверила заранее. Поставила пироги на стол. Прямо посередине. Регина взяла кусок. Откусила. Не отщипнула корочку, не отложила на край тарелки. Откусила, прожевала, проглотила. – Вкусно, – сказала она. Может, соврала. А может, впервые попробовала. Эпилог В феврале, ровно через год после первого визита, Регина приехала одна. Без Павла. Позвонила в дверь, стояла на пороге в том самом пальто цвета топлёного молока, только теперь на нём было пятно от кофе у левого кармана. – Я на минуту, – сказала она. – Привезла вот. Она протянула пакет. Внутри лежали тапочки. Войлочные, серые, без ромашек. Простые, тёплые, нужного размера. – Ваши совсем стоптались, – сказала Регина. – Я заметила. Капитолина Андреевна взяла тапочки. Повертела в руках. Мягкие. Без ромашек, да. Но тёплые. – Спасибо, – сказала она. – Чаю? Регина помедлила. Посмотрела на часы. Посмотрела на Капитолину Андреевну. – Давайте. Они сидели на кухне, пили чай и молчали. Но молчание было другим. Не стеклянным, не тяжёлым. Просто тихим. Как бывает тихо между людьми, которые ещё не стали близкими, но уже перестали быть чужими. На стене висела фотография Григория. Трещина на стекле никуда не делась. Но Капитолина Андреевна больше на неё не смотрела. Она смотрела в окно, где на ветке старой берёзы суетились синицы, и думала, что жизнь, конечно, не пирог. Её не разрежешь поровну. Кому-то достаётся больше начинки, кому-то одно тесто. Но есть можно и то и другое. Если не в одиночку.