У Галины кухня не менялась с девяносто второго года. Те же шкафчики из ДСП, покрытые пл... — 30 июня 2026 г. в 04:38:15.424
У Галины кухня не менялась с девяносто второго года. Те же шкафчики из ДСП, покрытые плёнкой «под дерево». Та же газовая плита с тремя работающими конфорками из четырёх. Кран, который подтекал, если не довернуть до упора. Линолеум, протёртый до бетона возле раковины. Она привыкла. Давно перестала замечать. Но сейчас, стоя в Раиной сияющей кухне, вдруг увидела свою, как будто впервые. – Галь, ты чего молчишь? – Рая повернулась к ней. – Нравится? – Нравится, – сказала Галина. – Очень нравится. И голос её прозвучал ровно. Абсолютно ровно. Ночью Галина лежала без сна и думала о кухне. Не о Раиной. О своей. Тридцать четыре года. Она работала на заводе, потом в школьной столовой, потом на почте. Муж, Борис, пил. Не запоями, а ежедневно, понемногу, растворяясь в водке, как сахар в кипятке. Тихо и необратимо. В пятьдесят три его не стало. Сын Андрей вырос, уехал в Тверь, звонил раз в месяц, присылал на день рождения три тысячи переводом. Всё это было нормально. Обычная жизнь. Не хуже, чем у других. Но Рая. У Раи мужа тоже нет. У Раи тоже дочь далеко. У Раи тоже пенсия с гулькин нос. И при этом у Раи новая кухня, акриловая ванна и эта улыбка, от которой хотелось отвернуться. Почему? Галина перевернулась на другой бок. Подушка была горячей. «Потому что дочь помогла», – сказала она себе. Ну и что? У неё тоже есть сын. Андрей мог бы помочь, если бы захотел. Если бы она попросила. Но она никогда не просила. Гордость не позволяла. А может, дело не в гордости. Может, дело в том, что Андрей не предложил сам. Эта мысль была как гвоздь в ботинке. Мелкий, но с каждым шагом всё больнее. В июне Рая начала выходить во двор в новом платье. Не дорогом, нет. Простое хлопковое платье в мелкий цветок, купленное, скорее всего, на рынке. Но оно сидело хорошо, подчёркивало талию, которая у Раи, несмотря на полноту, ещё угадывалась. И шарфик. Новый, бирюзовый, с серебряной ниткой. – Красивый, – сказала Тамара Степановна. – Дочка прислала, – Рая поправила край. – Говорит, мама, тебе идёт бирюзовый. Ты в нём молодеешь. Галина сидела на лавочке и читала газету. Буквы расплывались. Она тоже когда-то любила бирюзовый. В восьмидесятых у неё было платье такого цвета, и Борис, ещё трезвый, ещё живой, говорил: – Галка, ты в нём как артистка. Но это было так давно, что казалось чужим воспоминанием. Будто из фильма, который смотрела мельком. Она закрыла газету, встала и ушла домой. На кухне привычно капал кран. Галина села за стол, положила руки перед собой и долго смотрела на свои пальцы. Пальцы были сухие, с потрескавшейся кожей на костяшках. Ногти коротко стрижены, без лака. Раины руки она тоже запомнила. Рая красила ногти. Неярко, бежевым. Но красила. «Зачем?» – подумала Галина. И сразу: «А почему нет?» Она не нашла ответа ни на тот, ни на другой вопрос. В конце июня Рая принесла Галине банку варенья. Из белой черешни, которую ей передали из Краснодара. – Попробуй, Галь. Божественное! Банка была красивая. Стеклянная, прозрачная, с завинчивающейся крышкой. Черешня внутри светилась янтарём. Галина поблагодарила. Поставила банку на подоконник. И три дня на неё смотрела. Она не могла её открыть. Не физически, конечно. Руки работали. Просто каждый раз, когда она тянулась к крышке, что-то внутри сжималось. Как будто принять подарок от Раи означало признать её превосходство. Согласиться с тем, что Рае живётся лучше. Что Рая заслужила, а Галина нет. Это было глупо. Она понимала, что глупо. Варенье оставалось вареньем, черешня оставалась черешней, и Рая не вкладывала в банку никакого тайного смысла.