И ушла. — 6 июля 2026 г. в 02:50:07.841
И ушла. Таня просидела на ковре ещё минут пять. Потом тихо встала, проверила полку. Книга стояла, как надо. Фотография внутри. Никто не заметил. Вечером она позвонила Андрею. – Мне нужно к бабушке. На пару дней. Извини. – Что случилось? – Ничего страшного. Просто... надо. Я объясню, когда вернусь. Он не стал уговаривать. Он умел не уговаривать, когда чувствовал, что речь идёт о чём-то важном. Бабушка Полина и Зинка Лапшина В Калиновке пахло сиренью. В мае всё пахло сиренью, даже хлеб. Таня шла от автобусной остановки пешком, два километра по полю, потому что подвезти её было некому, а ноги хотели идти. Хотели ступать по родной пыли, по травке, по ямам, которые знаешь наизусть. Бабушка Полина сидела на крылечке. Маленькая, в синем платке, в ватной безрукавке поверх кофты. Увидела внучку, не охнула, не вскрикнула. Просто кивнула, как будто Таня вчера ушла за хлебом. – Чай поставлю. С мятой? – С мятой. Они пили чай молча. Над столом летала первая муха, ленивая. Кот, которого звали Барсиком уже четвёртое поколение подряд, тёрся о Танины ноги. – Бабушка, – сказала Таня, когда чай был на дне. – Я тебе одну фотографию покажу. Только ты не пугайся. – Ишь ты, – баба Поля прищурилась. – Чем меня в восемьдесят два пугать? Таня вытащила телефон. Она успела щёлкнуть фотографию из той книги, пока Эльвиры не было рядом. Снимок получился чёткий. Бабушка поднесла телефон к глазам близко-близко. И вдруг тихо ахнула. – Батюшки. – Узнаёшь? – Зинка, – сказала бабушка. – Это Зинка Лапшина. С матерью своей, с Анной. У дома Маруси Лапшиной, царствие ей небесное. Это её свекровь была. – Какая Зинка? – Маруси дочь, по мужу-то, по покойному. Лапшина Анна, моя ровесница почти. Зина, её дочка единственная. Уехала отсюда в шестьдесят девятом, как раз после школы. Семнадцать ей было, не больше. Ну точно семнадцать. Так и пропала. Таня сжала руки в кулак. – А куда уехала? – В Москву, говорят. По комсомольской путёвке. На стройку какую-то, потом учиться. Анна, мать-то её, ждала-ждала писем, не было ни одного. Ни одной открытки за пятьдесят лет. Маруся плакала перед смертью: внученьку мою, Зиночку, где-то закопали небось. А оно вон что. – Бабушка, – Таня говорила медленно. – А почему она уехала? Баба Поля посмотрела на внучку и помолчала. – Уехала, – сказала наконец, – потому что было от чего ехать. – От чего? Бабушка вздохнула. Налила ещё чаю. Размешала. Только потом подняла глаза. – Девка беременной была. От тракториста нашего, от Кольки Прохорова, царствие ему небесное, он потом утоп пьяный. Девкой пятнадцатилетней спуталась с двадцатипятилетним. Мать её, Анна, в город отвезла к родне на сносях. А как родила там, обратно одна вернулась. Без ребёночка. Сказала: отдала в дом малютки. А сама уехала через год учиться. Ничего не сказала никому. Хвостом виляла, и в дорогу. А мать её, Анна, до самой смерти стонала по ночам. Помнят все. – Без ребёночка, – тихо повторила Таня. – Да. Девочка была. Так говорили. – А куда отдала, не знает никто? – Куда там. Дело давнее. Документы какие, кому теперь это всё. Таня сидела долго. Кот Барсик уснул у неё на ногах. За окном раскачивалась сирень.